Post Icon



Калмыцкие народные сказки


Калмыцкие народные сказки — Лучшие Детские Книги

Мы с дочерью очень любим серию «Сказки народов России» издательства BHV. Я уже выражала свое восхищение некоторыми книгами, например «Архангельскими сказками» и «Карельскими народными сказками». Очень радует, что серия пополняется. В нашей многонациональной стране материал для нее поистине неисчерпаем. 


Безумно интересно знакомиться с фольклором и авторским творчеством близких соседей и жителей далеких от нас уголков широко раскинувшейся родной страны. Всегда узнаешь из этих книг что-то новое, необычное. Мне нравится, что объясняются слова из разных диалектов и языков, обогащается словарный запас и кругозор детей. Сама я с детства обожаю такие слова и вопросы в кроссвордах, проверяющие их знание. Я довольна, что в этих книгах есть карты разных областей и небольшие рассказы о жизни и истории тех народов, с которыми знакомится читатель. Мне очень нравится, что это именно серия из отдельных книг, а не толстый сборник, и что каждую книгу иллюстрирует новый художник. 

С одной стороны, сборник компактнее и удобнее, но чтобы представить все народы России, он должен быть очень толстым. А здесь можно положить книги рядом, сравнить. Можно даже поиграть, оставив на виду фрагменты иллюстраций или обложек без надписей, попросить детей угадать, где какие сказки. Узнают ли они сюжеты, особенности национальных костюмов, изображенной природы, использованные в оформлении орнаменты? Можно взять отдельную книгу в детский сад, на урок в школу, на занятие в изостудии. Можно устроить целую выставку. 

Когда читаешь калмыцкие сказки с рисунками Олега Чудутова, сразу представляется бескрайняя степь и ветер. Какой он там? Сухой и горячий? Что несет он вместе с топотом копыт и звуками домры, какие образы, какие мечты и фантазии? У костра ночью, в войлочной юрте или в долгой дороге верхом на лошади родились сюжеты о красавицах, смелых богатырях и злых разбойниках, о чудовищных многоголовых мангадхаях? У знакомых историй о смекалистых бедняках, перехитривших жадных богачей и о народных защитниках здесь другой запах, вкус и цвет. Показавшаяся привычной сказка об отце, собирающемся на торг, и трех дочерях, просящих о подарках, неожиданно уходит далеко от ожидаемого сюжета «Аленького цветочка» и приводит мудрую Кооку к противостоянию с тиранией хана и решению хитроумных загадок. 

Читаем мы о верных конях, крепких луках и храбрецах, и на душе ощущение праздника. Впрочем, так и есть, ведь мы побывали в гостях, познакомились с интересными людьми, полюбовались на младенца и счастливых родителей, на красавицу-невесту. Как и каждая другая книга в серии, «Калмыцкие народные сказки» обладают своим ярким и неповторимым характером.

Елена Филиппова, специально для Любимые детские книги: новинки и старинки#лдк_рецензии #лдк_бхв

«Волшебный мир сказки» (викторина по калмыцким народным сказкам)

КОУ РК «ЦАСШИ»

«Волшебный мир сказки»

(викторина по калмыцким народным сказкам)

Воспитатель:

Чензеева Т.И

Цаган Аман -2015

Программное содержание: Вспомнить с детьми известные им калмыцкие народные сказки. Учить отгадывать калмыцкие народные загадки. Помочь понять смысл народных пословиц. Развивать мышление, связную речь детей. Воспитывать гордость за талант родного народа, интерес к меткому, выразительному слову. Прививать детям любовь к художественной литературе.

Предварительная работа: чтение калмыцких народных сказок; разгадывание калмыцких народных загадок; разучивание калмыцких пословиц.

Материал: Книга-шкатулка, украшенная калмыцким народным узором. Иллюстрации к калмыцким народным сказкам. Бумажные игрушки-сувениры по количеству детей: веселые воробьи.

Ход: (зал оформлен иллюстрациями к калмыцким народным сказкам)

Воспитатель: Итак, друзья, начнем программу,

Затей у нас большой запас.

А для кого они? Для вас.

Мы знаем, вы любите игры,

Песни, загадки и пляски.

Но нет ничего интересней,

Чем наши волшебные сказки.

-А почему они волшебные? (ответы детей)

Правильно. Потому, что в них животные умеют разговаривать, есть несуществующие герои.

Конкурс 1. «Хорошо ли ты знаешь сказки?»

(По иллюстрациям участники называют сказки «Петух и павлин», «Веселый воробей», «Как ленивый Субутай работать стал», «Сказка о родном крае»)

Конкурс 2. «Ушки на макушке»

(Дети слушают отрывки из сказок и определяют название)

  • В далекие времена у одного земледельца был сын. Он продал свое поле, купил три сажени полотна и поехал по чужим краям торговать. Повстречалась ему дорогой толпа ребятишек, которые привязали на шнурок мышь и бросали ее в воду, а потом вытаскивали. Стал он упрашивать детей, чтобы они пожалели мышь и отпустили ее. («Волшебный камень»)

  • Налетел вихрь, ворвался в кибитку, закружил шерсть, в трубу выбросил, обратно в трубу вкинул. Рассердились старухи, побили со зла детей,— и началось: дети кошку шлепают, князь табунщиков бьет, табунщики волка лупят, волк козу дерет, коза голову терна кусает.

А злая ворона по земле поскакивает, смотрит на всех, смеется не умолкая.

(«Злая ворона»)

  • Хороша жизнь, чудесна! Жить надо не унывая. Стойким будь, бодрым будь, веселым будь! («Веселый воробей»)

  • Нет человеку ничего дороже места, где он родился, края, где он вырос, неба, под которым он жил. Да и не только человек — звери и птицы, все живое под солнцем тоскует по родной земле.

Давным-давно, когда калмыки жили еще в Китае, привезли китайскому императору в подарок необыкновенную птицу. Она так пела, что солнце в высшей точке неба замедляло свой ход, заслушиваясь ее песней. («Сказка о родном крае»)

Конкурс 3. «Смешная маска» (калмыцкая народная игра)

Калмыцкий танец с пиалами.

Конкурс 4. «Угадай-ка» (калмыцкие народные загадки)

  • Котел маленький, каша вкусна (орех)

  • Бежит вприпрыжку, выше верблюда, ниже собаки (птица)

  • Ходит без ног, летает без крыльев (туча)

  • На подушке денежка (луна)

  • У железной свиньи хвост из бечевки (игла)

  • В огне, величиной с орех, грелся весь народ (солнце)

  • У четырех братьев одна шапка (стол)

  • На вешалке пять гусей (пальцы)

  • С боку дороги кипит черный котел (муравейник)

  • На верхушке кибитки полблина (месяц)

Конкурс 5. «Охота на волка» (калмыцкая народная игра)

Конкурс 6. Пословицы о труде

Небрежный человек делает дважды.

Глаза боятся, а руки делают.

Рыба живет водой, человек – своим трудом

Чем все время быть последним, лучше один раз быть первым.

Молодцы! Вы справились со всеми заданиями. А теперь я хочу вам подарить сувениры от сказочных героев калмыцких сказок. Это веселый воробей. Он желает вам оставаться такими же умными и любить свою малую родину.

Есть, возможно, уголок красивей,

Есть богаче, шире есть края.

Только мне из всей нашей России

Ближе к сердцу Калмыкия моя!

Книга: Калмыцкие народные сказки - Народное творчество

  • Просмотров: 2708

    Записки Барри Линдона

    Уильям Теккерей

    История ирландского авантюриста Редмонда Барри, женившегося на богатой наследнице из…

  • Просмотров: 414

    Электрошок. Внезапно

    Сергей Тармашев

    Вся жизнь человечества уже давно зависит от электричества. Оно питает замки и системы…

  • Просмотров: 297

    Глупышка

    Вера Окишева

    Когда Люда устраивалась на работу простой помощницей бухгалтера, она даже представить…

  • Просмотров: 263

    Назову своей

    Наталия Романова

    Если полковник хочет стать генералом, он не может оставаться холостяком. Получив на это…

  • Просмотров: 254

    Можно тебя навсегда

    Наталия Романова

    Они не должны были встретиться. Свёл случай и его несчастье. Богдан – преуспевающий…

  • Просмотров: 227

    CyberMoscow77. Том 1 и 2

    Иван Шаман

    Я командир спец роты. Уволен с волчьим билетом за отказ расстреливать гражданских. Я…

  • Просмотров: 219

    Медальон безымянного бога

    Наталья Александрова

    Сотни веков длилось противостояние двух тайных культов – Великой Матери и ее жестокого…

  • Просмотров: 211

    Некровные узы

    Алайна Салах

    Моя жизнь изменилась всего за один день: папу посадили, все имущество нашей семьи…

  • Просмотров: 204

    Балаустион

    Сергей Конарев

    Первый век до рождения Христа. Греция переживает период мира – выстраданного, постыдного…

  • Просмотров: 203

    Полосатая жизнь Эми Байлер

    Келли Хармс

    Эми Байлер – библиотекарь и мать-одиночка. В один прекрасный день ее бывший муж вернулся…

  • Просмотров: 201

    Стальная улика

    Сергей Самаров

    Ударные военные романы, написанные ветераном спецназа ГРУ. Тот, кто напал на капитана…

  • Просмотров: 197

    Зов Ктулху (сборник)

    Говард Лавкрафт

    Дагон, Ктулху, Йог-Сотот и многие другие темные божества, придуманные Говардом Лавкрафтом…

  • Просмотров: 185

    Мой личный враг

    Татьяна Устинова

    Что делать, если твоя жизнь превратилась в кошмар? Совсем рядом проносится на бешеной…

  • Просмотров: 185

    Бойся меня

    Алайна Салах

    «Пришли мне свое фото. Любую часть тела, какую захочешь. Не обязательно интимную». Я…

  • Просмотров: 180

    Истина в мгновении. Сборник участников…

    Сборник

    Сборник включает разноплановые произведения в прозе и стихах, которые вновь и вновь…

  • Просмотров: 179

    Босс, я не нарочно! или Я убью тебя,…

    Мария Геррер

    В нашей фирме сменился босс. Говорят, он слегка с придурью. А может и не слегка… Наше…

  • Просмотров: 176

    Мода и кино: 100 лет вместе. Как фильмы…

    Анна Баштовая

    Кино и мода значительно влияют друг на друга с самого начала существования киноиндустрии.…

  • Просмотров: 169

    Дочь моего друга

    Алайна Салах

    – Здравствуй, Андрей, – растянув карамельно-розовые губы в широкой улыбке, произносит…

  • Просмотров: 168

    Нехитрая игра порока

    Марина Болдова

    Не успела Ася обрадоваться возвращению из Англии отчима, воспитавшего ее как дочь, как…

  • Просмотров: 161

    Его студентка

    Алайна Салах

    Ник Мэдсен востребованный финансовый консультант и плейбой, получивший приглашение…

  • Просмотров: 156

    Это моя весна

    Коллектив авторов

    «Это моя весна» – коллективный сборник стихов и малой прозы, в котором собраны…

  • Просмотров: 153

    Удачный сезон

    Анна Иванцова

    Что может быть лучше отдыха на даче? Свежий воздух, шашлык, купание, прогулки по лесу… Но…

  • Просмотров: 146

    Осколки безумной вечности

    Наталия Романова

    Она – молодая талантливая скрипачка, верящая, что её ждёт всемирная слава. Он всемирной…

  • Просмотров: 135

    Волчонок

    Алайна Салах

    Они братья. Если на свете и есть противоположности, то это они. Итан Нортон – успешный…

  • Читать онлайн "Медноволосая девушка. Калмыцкие народные сказки" автора Ватагин Сост. Марк - RuLit

    Но богатырские сказки — это произведения в первую очередь поэтические и главное в них — детальные, яркие поэтические описания. Эти описания канонизируются и кочуют из сказки в сказку.

    Неистощима фантазия сказителей при описании одежды и вооружения богатыря, сбруи коня, сборов богатыря в поход и т. д.

    Вот, например, описание сборов богатыря в поход из сказки «Эрин-Сян-Сеняка»: «Табунщик привел золото-буланого неутомимого коня. И Эрин-Сян начал его седлать. Сначала положил нежный белый подпотник, потом серебристый потник. Положил крепкое, как наковальня, седло, положил подушку с бронзовой оправой. Надел нагрудник с серебряными колокольчиками. Подпруги натянул так, что затрещали ребра коня. А уздечку, медью-бронзой изукрашенную, издалека подбросил к голове коня. Конь сам белыми крепкими зубами схватил черно-стальные гремящие удила. После этого он всю свою буйную силу и крепкий крестец собрал, скорость свою к высоким копытам собрал, зоркость свою к острым глазам собрал, чуткость свою к длинным ушам собрал, красоту свою собрал в широкой груди.

    А Эрин-Сян тем временем черно-серебристую кольчугу надел, слева повесил из желтой стали тяжелый меч, справа прицепил красное несгибаемое копье. За спину повесил желтый лук с бешеной белой стрелой. Взял он плеть, сплетенную из шкур трехгодовалых быков, туго сплетенную плеть с узором спины ядовитой змеи. Черным стальным наконечником был окован ее конец. Мясо легко отделяла она от костей. Желтый сандаловый черенок ее сжал Эрин-Сян, и по пальцам его закапал сок каплями, величиной с воробья».

    А вот описание бега коня из сказки «Батыр Дамбин-Улан и храбрый конь его Давшурин-Xурдун-Хара»: «Давшурин-Xурдун-Хара так скакал, что передние ноги на день уходили вперед. Кто спереди на коня смотрел, думал, что это степной серый заяц бежит, кто сзади на коня смотрел, думал, что это звонкая стрела летит, кто сбоку на коня смотрел, думал, что это пуля из ружья летит, кто сверху на коня смотрел, тот думал, что это быстрокрылая птица летит, а кто снизу на коня смотрел, думал, что это могучее море шумит. В нитку вытягивался конь, подбородком отталкивался от земли. От дыхания Аранзала-коня травы ложились плашмя, а пыль от копыт коня подымалась до самых небес».

    Калмыцкому фольклору, как говорится, везет. Двадцать пять лет назад поэт Семен Липкин сделал блестящий перевод калмыцкого героического эпоса «Джангар». А сегодня, используя богатый опыт Семена Липкина, поэт Марк Ватагин сделал образцовый перевод калмыцких богатырских сказок. На русском языке сказка обрела форму, соответствующую оригиналу. Найденные переводчиком русские эквиваленты сказочных поэтических формул, четкий ритм придают произведениям своеобразное, неповторимое звучание.

    «Так прекрасна она, что в сиянии ее лица можно табун охранять, так прекрасна она, что в сиянии черных глаз можно узор вышивать...» «Так далеко находится эта страна, что, если птица филин вздумает туда полететь, трижды яйца успеет филин снести, трижды птенцов выведет филин в пути». Эти формулы кочуют из сказки в сказку.

    Интересна серия бытовых сказок с их ярко выраженным демократизмом. В сказке «Му» бедняк но имени Му, т. е. «замухрышка», оказывается по много раз умнее и благороднее хана. Хан обращается к нему за советом, хан не может без него жить. В сказках «Шовара», «Обманщик Сеняка» бедняки расправляются со своими хозяевами-угнетателям.

    Народ высмеивает скупость, хвастовство в сказках «Скупые старик и старуха», «Старик-силач» и с любовью рассказывает о наблюдательных братьях-следопытах («Три сына старика Дживдя»), об умной девушке («Три брата и сестра»). Идея защиты родной земли и пронизывает богатырские сказки.

    Волшебные и бытовые сказки наиболее полно отражают жизнь народа, его традиции и нравы, в них приводится множество интересных этнографических сведений. Читая их, мы знакомимся с национальной культурой, с национальным характером, обычаями, узнаем думы и чаяния народа на протяжении многих веков. Встречающиеся в сказках религиозные элементы не мешают нам выделить главное — стремление народа к правде, справедливости.

    Современные калмыцкие писатели учатся яркому, образному народному языку сказок. Некоторые писатели, умело используя фольклорные сюжеты, дают им новое, современное звучание. Здесь в первую очередь следует отметить сказки Давида Кугультинова («Бамба и красавица Булгун», М., 1959).

    90 000 Ирена Хербих. Девушка из восстания

    В связи с 75-летием начала Варшавского восстания 1 августа напоминаем текст, появившийся в «Плюс-минус» в 2018 году.

    4 августа 1944 года части Русской Народно-Освободительной Армии (РОНА), сотрудничавшие с Германией, вошли в Охоту, Варшаву. Солдаты, как стая стервятников, ринулись на беззащитные окрестности. Они врывались в дома, грабили квартиры и выгоняли перепуганных жителей на улицы.Это было под аккомпанемент оскорблений и оскорблений.

    Моя бабушка Ирена Гербич находилась в одном из доходных домов на улице Барской, 5. Тремя месяцами ранее она родила первенца – мальчика, которого назвала Яцеком. Когда вспыхнуло восстание, она переехала в подвал с маленьким сыном и бабушкой. Ее муж и мой дед Ян Хербих, лейтенант Армии Крайовой, ушли воевать.

    Геенна в Зеленяке

    Условия в их убежище были катастрофическими.Темно, грязно, еды мало. Для молодой женщины с младенцем на руках жизнь в нем была настоящим испытанием.

    «У нас в подвале был педиатр, — говорит бабушка Ирена. - Когда я потерял свою еду, он посоветовал мне, что делать. Из наших скромных запасов я заготовила немного муки и сахара и с ложечки дала ребенку. Пока я кормил Якуса этой кашей, вдруг погасла карбидная лампа. Воцарилась абсолютная тьма. Через несколько секунд подвал наполнился криками: «Раус, раус!»И громкий лай собак».

    Это были немцы и сопровождавшие их русские коллаборационисты. Они ворвались на задний двор многоквартирного дома и быстро обнаружили, что внизу прячутся люди. Они приказали всем жильцам покинуть подвал.

    - Я поднялась наверх, пока стояла, - вспоминает Ирэна Гербич. - Я завернула Джека в одеяло, только прихватила кастрюлю и пакеты с мукой и сахаром. Немцы были вооружены до зубов и агрессивны. Нас поставили в ряд во дворе. Ворота были засыпаны щебнем, что очень затрудняло выход.Так что толпа перепуганных людей бросала жесты через ворота. Я боялся, что они затопчут меня до смерти. Так что я ждал и каким-то образом сумел выбраться в самом конце. Однако о коляске речи не шло.

    В течение следующего часа мы подверглись двенадцати обыскам. Для немцев и их восточных союзников восстание было поводом для диких грабежей. Украли буквально все. Обыскивали мужчин, женщин и детей. Так как я был очень осторожен в кормлении Якуша, я не снимал часы с руки. Конечно, они взяли его у меня.Единственным человеком, который знал время, была бабушка Туния. Ей удалось спрятать часы в ботинке.

    Людей, выгнанных на улицы, избивали и грабили. Из ворот многоквартирных домов раздались выстрелы. Пали первые убитые и раненые. Немцы сформировали из людей походные колонны и погнали их к Зеленяку. Это была одна из крупнейших овощных ярмарок в Варшаве. Во время восстания немцы создали сборный пункт для жителей Охоты.

    Самореклама

    ОРЕЛ ИННОВАЦИЙ

    Конкурс стартапов и инновационных компаний

    УЧАСТИЕ

    Рынок был окружен кирпичной стеной под усиленной охраной немцев.Внутри тысячи людей расположились лагерем на мощеной площади. Они лежали на пальто, одеялах или на голой земле. Они страдали от голода, жажды и ночного холода. На площади было жутко многолюдно, человек буквально лежал на человеке. Те, кто проезжал Зеленяк, позже вспоминали, что это место было похоже на ад на земле, — рассказывает Ирена Хербич.

    «Не было ни воды, ни канализации, — продолжает свой рассказ бабушка. Стоны раненых смешались с криками немцев. Как мы выяснили, в последние дни в Зеленяке происходили дантовские сцены.Население было избито и ограблено русскими солдатами СС из РОНА.

    Пьяные россияне вытаскивали из толпы молодых женщин. Они стали жертвами жестоких групповых изнасилований. Тела убитых были сожжены на территории соседней школы. Только тогда нам подробно рассказали о массовых преступлениях, совершенных во время Охотской резни. В том числе о расстрелах людей сразу после того, как их выгнали из домов или о забрасывании гранатами окон подвалов, где сидели толпы мирных жителей.

    Нам очень "повезло", потому что мы наткнулись на Зеленяк уже после того, как немцы навели на него какой-то порядок.То, что делали калмыки, было слишком шокирующим даже для них. Эти люди полностью вышли из-под контроля Германии. Так что за день до нашего приезда немцы взяли роту за морду. Некоторые солдаты РОНА были расстреляны, и на какое-то время все стало спокойнее.

    К счастью, мы провели в Зеленяке всего одну ночь. Это был опыт, который трудно забыть. Собирался дождь, а мы сидели на голой земле под открытым небом. Якус потерял соску, он плакал, он устал и проголодался.В тот вечер стало очень холодно, начал моросить дождь. К счастью, я нашел решение. За горсть сахара и муки какие-то люди водили меня в «шалаш», устроенный из двух пар дверей наподобие карточного домика.

    Гекатомба 44

    Ирене Хербих и ее ребенку удалось пережить Зеленяк. Через два дня ее вместе с толпой других несчастных повезли на Западный вокзал. Идя по улице, она заметила, что ее многоквартирный дом на улице Барской горит. Квартира и все имущество пропали.Но было не время думать об этом. Самое главное было спасти жизнь. На вокзале жителей Охоты погрузили в поезд и отвезли в Прушкув. Бабушку отправили в пересыльный лагерь - Дурчганслагер 121.

    «Я, как обычно, старалась держаться до конца и зайти в зал последней», — говорит бабушка. «У ворот я попросил пожилого солдата с относительно приличным лицом отвести меня к врачу. Я сказал ему, что у меня больной ребенок. И Якус, на удивление, хорошо выглядел.Он красиво загорел по дороге из Зеленяка в Дворжец Западный. Так что я не думал, что немец воспримет мою просьбу всерьез. И все еще.

    Он провел меня в конец гигантской очереди к врачу. Я простоял там добрых несколько часов, уже почти подошла моя очередь, когда выяснилось, что комиссия заканчивает работу из-за позднего часа. Я был поражен отставкой. Нам пришлось ночевать на грязном бетоне, покрытом каким-то жиром и маслом, в сопровождении компании из Старого города. И позвольте мне сказать, что это была не самая лучшая компания.Пока я спал, кто-то украл у меня. Из кармана пальто достали бумажник с деньгами и фотографиями. Таким образом, то, что немцы упустили, они выследили и забрали у меня.

    Утром все началось сначала. Сначала нас осмотрели польские врачи, которые выдали справки с диагнозом болезни, и только потом мы должны были с распиской ехать в немецкую комиссию. К счастью, врач, который меня осматривал, госпожа Гжегорчикова, была моей соседкой из Охоты. Поэтому она написала мне на латыни, что у меня выкидыш.К счастью, немец и глазом не моргнул. Подписывал где надо.

    15 августа - Праздник Успения Пресвятой Богородицы. В тот день я вышел из лагеря, я был свободен. Для меня восстание закончилось. Из Прушкова мы поехали поездом WKD в Коморов, к моим теткам. Эта поездка была для меня шоком. После двух недель в подвалах и немецких лагерях я выглядел ужасно. Бечик Джакузия был почти черным от грязи. Его подгузник был в немногим лучшем состоянии.Рядом со мной на скамейках поезда сидели нормальные люди. Прилично одет, сыт.

    Как ни в чем не бывало. Как будто не случилась великая трагедия всего в нескольких километрах, во время которой столица Польши превращалась в руины и каждый день гибли тысячи людей. Я помню, кто-то заплатил за наши билеты, потому что у нас не было денег. На вокзале в Коморове я попал в объятия своих теток. Оказалось, что они ходили в каждом поезде. У обоих были сыновья в восстании... ".

    Моей бабушке, Ирене Хербич, очень повезло. Она пережила Варшавское восстание. Самое главное, ей удалось спасти своего маленького сына от гибели. Спустя много лет я включил рассказ моей бабушки в книгу «Девушки из восстания», чтобы показать, что история восстания — это не только рассказ о задорных девушках и крестьянках из Армии Крайовой, которые храбро сражались с немцы.

    Это также история об ужасных страданиях сотен тысяч мирных жителей столицы, заключенных в город.Эти люди провели много недель в темных подвалах. Ни воды, ни еды, ни медикаментов. Разбитые пулями многоквартирные дома. Они задыхались под обломками собственных домов. Они погибли в жестоких массовых казнях, устроенных оккупантами.

    По оценкам историков, за 63 дня боев на улицах столицы могло погибнуть до 150-200 тысяч мирных жителей. Варшавское восстание было одной из величайших трагедий в истории Польши. Восхищаясь мужеством и самоотверженностью повстанцев, нельзя забывать и об обратной стороне медали.Гекатомба мирных жителей.

    Все началось на Волыни.

    Отец моей бабушки был родом с Подолья, недалеко от Каменца-Подольского. Его имущество было безвозвратно утеряно и после войны 1920 года оказалось на большевистской стороне границы. Семья переехала в Волынь, где семья владела недвижимостью по материнской линии. Бабушка провела там свое детство. Затем ее отправили в Варшаву и поместили в интернат сестер Назаретских. Однако все каникулы и праздники она проводила на любимой Волыни.

    «Из моего детства, проведенного в судах на Волыни, я помню большие охоты, в которых я участвовал в качестве подбивателя», — говорит он. - Так было сказано тогда. Наказание, а не всякая кампания. На меня это произвело большое впечатление. После обеда принято было отдыхать на крыльце, девочки сидели за рукоделием, а тетка читала нам вслух. Четыре лошади каждое воскресенье ходили в церковь с линейкой. Если бы не современный теннисный корт, все это было бы похоже на кадры из «Пана Тадеуша».

    Мы всегда ходили к ближайшему пруду под присмотром учителя французского. Нам не разрешили пойти с мальчиками, что я считал вредным. Я пожаловался маме на это, и она согласилась со мной. Она решила, что с мальчиками мне будет безопаснее, потому что, когда я начну тонуть, мне поможет кто-нибудь сильный. В жару мы возвращались в усадьбу в купальных костюмах, и крестьяне, работавшие в поле, приходили к дяде жаловаться. Они возмущались, что «женщины бегают голышом по полю».

    Во время моего последнего отпуска на Волыни, это было в конце августа, ранним утром я пошла гулять по лугу.Аисты готовились к отплытию. В какой-то момент, с жужжанием крыльев, они взлетели целой тучей. Их было так много, я никогда не видел столько аистов сразу ни до, ни после. Они образовали облако, которое на время закрыло солнце. Они сделали круг над Волынью, а затем направились на запад. Глядя на их исчезающие фигуры, я и не подозревал, что вскоре мы пойдем по их стопам».

    Вскоре жизнь моей бабушки была на грани краха. Рассыпаться, как карточный домик. Великолепные усадьбы и поместья должны были прекратить свое существование.По сути, в историю должна была войти и сама Волынь – многонациональный, живописный край, на котором рядом жили украинцы, поляки, евреи, немцы и чехи. Страна церквей, церквей и синагог. Вишневые сады, пасеки и хлебные поля, простирающиеся до самого горизонта.

    «О том, что началась война, — сообщает Ирена Гербич, — мы узнали утром 1 сентября по радио. Часть службы покинула нас сразу. Через неделю прибыли первые беженцы из западной Польши. Около дюжины человек сидели за столом в Скочке.Через некоторое время из-за отсутствия бензина возле нашего храма приземлился военный самолет. Его замаскировали под деревья, и мы пригласили летчиков на ужин. Получив топливо, они улетели, сделав прощальный облет дома. Грохот был настолько ужасен, что жившие в нашем доме беглецы в панике вскакивали с постелей, думая, что это бомбежка.

    Всякая надежда умерла 17 сентября. До сих пор помню, что было на ужин в тот день. Суп, затем баранина со свеклой и компот из яблок. Во время трапезы мы услышали сообщение по рации - Красная Армия перешла польскую границу.За столом повисла гробовая тишина. Через некоторое время дядя Михал отодвинул стул, встал и сказал спокойным тоном: «Через час нас не будет». Никто даже не притронулся к основному блюду. Все вскочили из-за стола, оставив дымящиеся тарелки.

    Решение моего дяди спасло жизнь моей бабушке. После оккупации Волыни большевики сразу же начали кровопролитную борьбу с шляхтой. Это были, как утверждала красная пропаганда, «помещики» и «рабочие кровопийцы». Второй дядя бабушки, решивший остаться при своем дворе, был арестован НКВД и убит.Других родственников большевики перевезли в вагонах для скота вглубь Советского Союза.

    Маленькая победа

    Бабушка приехала в Варшаву после капитуляции города. Так он оказался под немецкой оккупацией. Мать начала работать в Уяздовской больнице, ей помогала бабушка. Первый сочельник она провела в госпитале, раскатывая тесто и делая лапшу с маком для раненых польских солдат. В 1939 году для нее началась настоящая взрослая жизнь – хотя она и не такой ее себе представляла.Вышла замуж в 1942 году.

    «Если бы не вспыхнуло восстание, Варшава не была бы так разрушена и не погибло бы столько людей», — говорит моя бабушка годы спустя. - Ведь наши потери в этом бою были невообразимы - 200 000 убитых и убитых. Столько друзей, столько родных...

    Однако в Варшавском восстании я одержал свою маленькую победу. Цель, которую я перед собой поставила - я достигла. Якус выжил. Мне удалось его спасти. После войны у меня было еще трое детей.

    Мой муж Ян умер в 2009 году.После почти 70 лет совместной жизни. Мы через многое прошли вместе. После войны УБ преследовало моего мужа за его деятельность в Армии Крайовой. Его карьера была сломана. Потом, во время «Солидарности», репрессии обрушились на моих детей, которые были активны в оппозиции. Я все время о ком-то беспокоился. Но я никогда так не переживал за Янека, как во время Варшавского восстания».

    Бабушка задумалась и добавила: «Мои дети и внуки регулярно навещают меня. Они садятся за стол и жалуются мне на свои беды. И на работе это дело не ладилось, и в офисе что-то сделать не получалось, и какая-то поездка не удалась.Потом смотрю на них с удивлением. А я говорю: Ваш город бомбят? Ваш муж рискует быть убитым пулей врага? Ваши дети голодают? Если нет, то у вас нет причин жаловаться. Ибо все остальное — пустяк».

    Издание выполнено в рамках проекта

    ПЛЮС МИНУС

    Подписка на субботний выпуск «Речи Посполитой»:

    subscribe.rp.pl/plusminus

    тел.800 12 01 95

    .90 000 Архив устной истории - Лех Гаде

    Лех Гаде "Лешек"


    Меня зовут Лех Гаде, я живу в Австралии.
    • Какой была ваша жизнь до войны?

    До войны мой отец был портным, а незадолго до войны хозяйство поправлялось, так что мой отец поправлялся в хозяйственном отношении и неплохо жил.У него была ателье, он нанял несколько подмастерьев, так что можно было сказать, что дела у него шли неплохо. К сожалению, когда в 1939 году разразилась война, в конце осады Варшавы, в квартиру, где мы жили, взорвалась бомба и погибла наша мать, то есть жена моего отца, которая осталась с тремя детьми и ни с чем. Все было сожжено, уничтожено. Так что во время войны было довольно тяжело, отец отправил младшую сестру к крестным, в Радом. Он послал меня в [место] под Конски, откуда он родом.Там я довольно много времени провел в деревне. Моя сестра, моя старшая сестра, осталась в Варшаве. Мы тоже кочевали, можно сказать, между семьями. Мой отец, наконец, нашел квартиру, и мы переехали в Новый Свят, но только вдвоем. Собственно, во время войны я не помню, чтобы видел свою младшую сестру, потому что она не жила в Варшаве, а воспитывалась у крестных.
    • Так вы уже жили в Новом Святе позже, а раньше в какой части города?

    До этого мы в основном использовали их... Я жил с одним дядей в Повисле или в Новом Святе с одной тетей, которая была сестрой моей матери. Я потерял много времени, я там жил, я там ночевал, меня там кормили, так сказать. Я ходил в школу во время войны, конечно. Во время войны немцы автоматически закрыли все колледжи и гимназии. В начальных школах только начинали учить азам писать, читать, немного математики, а географии не было, истории, ничего подобного.Все было запрещено.
    • В какую школу ты ходил?

    Я ходил в начальную школу № 32, кажется, в Древняне, в Повисле. Там я учился в этой школе, которую в самом конце закрыли. Там устроили госпиталь, но это было уже в 1944 году для немцев, так что они перенесли школу в какое-то деревянное здание, не помню точно, где оно располагалось. Кажется, где-то на Гнойне, где-то в Повисле.
    • Как ты помнишь свою школу?

    С одной стороны, было тяжело, не было ни одежды, ни еды. Школа, надо признаться... Очень уважаю учителей, которые старались помочь нам физически, ну и конечно, хотя бы дать этому духу , простите, польскому духу, сохранить его, хоть это и было запрещено , а хотя бы окольным путем. Немцы изначально дали... Был один учитель, который пытался учить нас немецкому языку.Это была единственная учительница, которая била нас по руке, и к тому же в школе вообще не было принято, чтобы были какие-то физические наказания, но был даже низкий уровень призыва к чести вести себя. В этом отношении я должен признать, что у меня очень теплые воспоминания, так сказать, о таких страшных временах. Еще раз, у меня есть много памяти и признательности для тех учителей, которые пытались научить нас чему-то в эти трудные времена.
    • Что ваша семья компенсировала во время оккупации, потому что вы сказали, что завод был разрушен?

    Отец в основном работал на кого-то, кого пытался найти.Немного для себя, помню, одну швейную машинку из мастерской сохранил. Я ездил с отцом до того, как евреев [посадили в гетто], до того, как там было гетто, кто-то сказал ему, что есть хороший еврей-механик, что он может восстановить эту машину. Помню, мы с отцом привезли эту швейную машинку, этот механик-еврей хорошо поработал, отреставрировал ему швейную машинку, так что он ей немного попользовался. Позже, когда мы жили в Новом Святе, мы нашли эту квартиру, это он работал подмастерьем у других людей.Не раз я его не видела, вставала в школу, а отец одевался и шел куда-то искать работу. Я знаю, что он перезимовал одну зиму в одном летнем пальто в такие холода, так что были очень тяжелые времена.
    • Помимо вашего механика, который был евреем, у вас были контакты с евреями во время оккупации?

    Не во время оккупации. До оккупации, поскольку евреев в [портновской] профессии было довольно много, мой отец состоял в христианской, католической гильдии, но тем не менее имел много контактов с евреями по разным интересам.Даже иногда еврей приходил покупать лоскутки. У моего отца никогда не было антисемитизма, так сказать. Я помню своего отца, что он был очень толерантным, ничего не имел против евреев, относился к ним, как к другим людям. В нашем доме не было ни капли антисемитизма, но мы не соприкасались с ним во время войны. Позже, когда открыли гетто, это было почти невозможно, потому что евреи жили в гетто отдельно.
    • Вы были свидетелем или жертвой репрессий со стороны немцев во время оккупации?

    Не напрямую, а особенно в последние два года в Варшаве почти каждый день происходили немецкие облавы и расстрел людей на улицах.Я постоянно видел этот немецкий террор. Лично меня тогда ничего не трогало, хотя иногда я не мог вернуться домой, потому что где-то на улице между Армией Крайовой и Германией стреляли и улицы перекрывали, но не напрямую, лично. Просто ежедневное наблюдение за этим немецким террором оказало на меня очень большое влияние.
    • Вы упомянули о расстрелах, и знали ли вы о подпольной жизни в Варшаве, что она организована и существует в таком виде?

    Да, конечно, потому что в этом участвовала большая часть моей семьи.При этом отец не хотел в это ввязываться, он всегда говорил, что сделал свое дело в Первую мировую войну. Он не хотел ничего говорить об этом. Я даже не знаю, я так и не узнал, где он был. Я знаю, что он воевал в Первую мировую где-то на Украине в составе польской армии, но он никогда не хотел об этом говорить, так что важных новостей у меня нет. На тему андеграунда - конечно [да]. И слухи между людьми, тем более, что друзья говорили, это было очевидно. Я знал… Скажем так, всегда хотел принадлежать к разведчикам, к «Серым чинам» и долго учился сам, находя книги.Эту разведку я пил еще до того, как вступил в "Серые шеренги". В «Серые ряды» я вступил, конечно, по школе. Об этом знают коллеги, один другому, будто пригласили меня, если я заинтересован. Само собой разумеется, что мне было интересно, и я последние два года довольно активно занимался «Серыми рядами», разведкой. Я изучал. Обычно каждое воскресенье мы ходили за пределы Варшавы в лес играть, и это было не очень весело, потому что даже на таком уровне было опасно.Вот что затащило меня в подполье, "Серые ряды".
    • Вы присоединились к разведке в 1942 году?

    Да.
    • Как проходили такие поездки, как часто такие поездки происходили?

    Я мало что помню, особенно летом, а зимой мы точно не уезжали. Большую часть лета папа отправлял меня в деревню на школьные каникулы. Мне сложно сказать, но скажем хотя бы раз в месяц. Всегда были сборы денег, либо в частных домах, либо часто — с ведома учителей и школы — мы проводили сборы в классах после школы.Были подборы команд и так далее. Конечно, как я уже сказал, учителя и школы должны были об этом знать, они были в этом замешаны.
    • Вы помните своих коллег или членов команды или выше, людей, занимавшихся разведкой?

    Я помню лица, я не помню имен. У меня ужасная память на имена. К сожалению, именно поэтому я не могу назвать никого ни по имени, ни по фамилии. Мы все равно не знали большинства имен, если только кто-то не знал кого-то лично. В данном случае мы использовали псевдонимы в скаутинге.Эта конспирологическая система в "Серых шеренгах" сохранилась, так что даже товарища по команде я знал по псевдониму, а имени его не знал.
    • Сохранили ли вы в памяти псевдонимы?

    Нет, к сожалению нет.
    • Какое у тебя было прозвище?

    В разведке у меня был псевдоним «Юрек», который я сменил, когда пришел на Восстание, на «Лешек», потому что я говорил: «Чтобы не ошибиться», и так мне все говорили.К тому же во время Восстания эти псевдонимы не были такими суровыми, как во время оккупации. Во время Восстания я был "Лешек", а до Восстания был только "Юреком" в "Серых рядах".
    • Вы знали, что грядет Восстание?

    Да, конечно, все это знали, и само собой разумеется, что все [задавались вопросом], как это будет выглядеть, когда это будет, но было очевидно, должно ли Восстание вспыхнуть рано или поздно. Была такая общая атмосфера, что приходится мстить немцам за то, что они с нами сделали.
    • Где вспыхнуло восстание?

    Вспышка Восстания застала меня дома в Новом Святе 44. Новый Свят был отрезан, потому что его обстреливали, и многие люди оказались в нашем доме. У меня было место встречи где-то в Повисле, как [член] «Серых рядов». Теперь скорее личное дело, так сказать. Я никогда не говорил отцу, что принадлежу к Серым Рядам, хотя он, должно быть, подозревал, но я просто боялся, что отец ему что-нибудь скажет.Как я могу улизнуть, чтобы пойти туда. Жила-была молодая девушка... Я не знаю, откуда она, ее просто подрезали, она была у нас во дворе, и мы сразу поладили. Он говорит: "Вы принадлежите к "Серым рядам"?" - "Да". «Тебе нужно идти», — говорит он. - Как мне выбраться?" На второй день Восстания, потому что в первый день было пять часов, а сразу после той ночи, кажется, пошел небольшой дождь... На второй день люди начали пробивать дыры, чтобы ходить. Не ходите по главным улицам, где вы не можете.В конце второго дня, когда начало сереть, наша квартира находилась на первом этаже, а сзади был сад, к которому примыкал доходный дом на улице Коперника. Там было окно, люди поставили стул и прошли через нашу квартиру в сад и на этот стул, а через окно вышли на улицу Коперника. Она сказала: «Знаешь, что мы будем делать? Я пойду первый, ты мне поможешь, я тебя втяну, и мы пойдем». Я сказал: «Хорошо». И вот как... Даже одна тетка стояла на первом этаже и говорила: "Лешек, ты куда?"Она быстро меня вытащила. Мы шли на эту улицу Коперника, потом шли на улицу Фоксаль и Хмельную, через площадь Наполеона (так же, как пост тогда получили, народ, как обычно, радовался). Мы подошли к гостинице «Виктория», а там был один солдат на страже. Я даже не знал, что это было. Я зарегистрировался там, и один лейтенант говорит: «Хорошо, вы можете остаться здесь. Нам нужен связной. Эта юная леди пошла дальше. Потом, во время Восстания, я встретил ее однажды, она сказала, что была у моего отца.Я боялся вернуться к отцу. Я так говорю, я теперь солдат, даже не разведчик, и он может меня остановить или... Так вот, когда он молодой, он боится: "Как же так - я уже в армии". Потому что я должен был сразу же принять присягу, потому что уже тогда я был принят в армию и стал связным в этом... Потом оказалось, что это был Штаб Восстания в Хрусцеле, который тогда еще был полковником, а затем ему было присвоено звание генерала. Через несколько дней - я подозреваю, что у немцев была неплохая разведка, они знали, что там что-то должно быть - "Штуки" оказались в этой гостинице, часть ее была снесена, и вся команда переехала в здание на улице Свентокшиской, где сейчас почта.Все конторы и вся штаб-квартира располагались там. Я действовал в основном оттуда. Первоначально было шесть связных. У нас была отдельная комната, мы жили наверху. До того, как Старый город был отрезан, я помню, мы ходили туда дважды. Сначала нас посылали по двое, наверное потому, что когда один умирает, другой приходит с этим донесением. В конце Восстания нас было не так много. Фактически, я был единственным, кто пережил все Восстание без каких-либо ранений, и со мной ничего не случилось.И да, большинство из тех, кого я помню, это двое старших, которые погибли в Старом городе. Один был ранен, обе ноги отрезаны. Тоже одна медсестра. Нет, она была посыльной, ей тоже было больно. Кроме того, я был единственным, кто пережил все Восстание без единой раны.
    • Кроме Старого Города, куда вы отправлялись со своими отчетами?

    Большинство из них расположены в Средместье. Вообще-то даже изначально, потому что делали довольно долго... Офисы были разные, так что я фактически половину времени проводил как посыльный, просто с одного этажа на другой, бегая по зданию, но иногда посылали нас на разные заставы.Я не очень хорошо помню, где, как, что, но знаю, что мы гуляли по Варшаве, в Средместье, доклады делали.
    • Вы когда-нибудь были под обстрелом?

    Очень часто под огнем. Помню, как-то возвращались мы куда-то с Охоты вдвоем, если не ошибаюсь, и тут (всегда вижу это знаменитое фото обстрела небоскреба, мы его видели) видимо одна из ракет упала ближе и упал перед баррикадой и что-то ударило меня в грудь.Я думал, что мне больно. Оказалось, что в меня попал кусок кирпича, так что ближе к ране оказался только он. Под обстрелом надо было бегать по улицам, переходить, потом были разные канавы, надо было пригибаться, конечно. В Варшаве всегда и везде не было безопасного места. Кроме того, они, немцы, ввели так называемых голубеводов, которые расстреливали людей из доходных домов. Человек мог ходить по улице, многих людей так неожиданно расстреляли эти "голубеводы".Кроме того, стреляли по так называемым, как некоторые говорят, «коровам» или «гардеробам», тем самым реактивным снарядам, так что всегда была опасность, что человек может погибнуть.
    • В какой форме вы приносили отчеты, устные или письменные?

    В основном написано. Иногда они были словесными, как где-то дальше, когда [доклад был] короткий такой. Потому что я не знаю, поверили ли они, что такой маленький мальчик сможет хорошо передать отчет. В ту ночь, когда я ходил (надо упомянуть сейчас, потому что это пришло мне в голову), всегда был пароль и ответ, особенно ночью.Так как я был в штабе, иногда я знал пароль и ответ на несколько дней вперед, чтобы не растеряться и не сказать ничего дурного, потому что тогда тебя могли расстрелять.
    • Вы помните какие-нибудь пароли?

    Нет.
    • Сколько отчетов, конечно же, вы приносили каждый день?

    Сложно сказать. От шести до двенадцати. Зависит от того, как далеко это было. Их могло быть два или три. Скажем, как мы ходили в Старый город, если не ошибаюсь, это заняло большую часть дня, так что это был один день.Я никогда не пересекал канализацию.
    • Какое впечатление произвел на вас Старый город?

    Тогда еще было много эйфории и в Старом городе тогда было довольно тихо, потому что до того, как немцы начали бомбить. Так что первоначальное впечатление было неплохим, но это были первые дни Восстания.
    • Как дела со Старым городом?

    Старый город был отрезан. Когда немцы отрезали, атаковали вход в Старый город со стороны Сакского сада, [проход] был только через канализацию.По канализации прошли офицеры связи и офицеры связи. Я никогда не проходил мимо, видимо, я был слишком молод, слишком молод, по крайней мере, меня не отправили через канализацию в Старый город. Вероятно, потому, что я не знал Старого города, я знал Средместье лучше, чем Старый город. Возможно, возраст и не играл особой роли, но дело было в том, как меня могли отправить в Старый город, когда я не знал своего окружения. Там было бы сложнее ориентироваться. Я считаю, что это было основной причиной.
    • Вы могли наблюдать позже?

    Да потому, что мы не все время дежурили, когда наши апартаменты были на верхнем этаже, я хоть раз помню, как летали «Штуки» и бомбили Старый город.Иногда человек [был] бессилен, потому что у него не было винтовки, чтобы стрелять в них. Они просто летали низко над крышами и бомбили Старый город. Отсюда было очень хорошо видно. Это было ужасно, и ты чувствовал себя ужасно бессильным. Он видел, как там гибли наши соотечественники, а мы сидим здесь. Тогда Средместье было еще спокойно в этом отношении. Только после того, как они закончили Старый город, они начали бомбить больше Средместья.
    • Это смотрели только мальчишки или другие тоже смотрели нападение на Старый город?

    Только мы.Потому что мы были в месте, где вы могли видеть это через окно. Я не думаю, что кто-то смотрел его так много, что я увидел его случайно.
    • Каким был ваш обычный день во время Восстания?

    Трудно его правильно определить, запомнить, потому что тогда человек - даже в моем возрасте - жил изо дня в день, от часа к часу, чтобы не слишком думать о завтрашнем дне. Вопрос только в том, было ли... Еды с каждым днем ​​становилось все меньше и меньше.Когда [человек] не был на дежурстве, он искал что-нибудь. Были сделаны кухни, а если нет, то люди рылись, чтобы найти что-нибудь поесть, или в магазине, или много квартир пустовали, потому что людей увозили или убегали, чтобы иногда можно было найти что-нибудь поесть. Мы говорили: «Ой, у нас что-то есть» или кто-то пришел… Трудно сказать, что это было, как это было, потому что каждый день был разным.
    Одно дело, не с физической точки зрения, а человеку было интересно, когда придет эта помощь.Всегда была эта надежда, что нам помогут союзники, что нам помогут Советы, что кто-то... Когда, сколько времени это будет, чтобы кто-то пришел, что-то, чтобы помочь нам. Когда мы были в штабе, в этом здании, где сейчас почта, я помню какое-то время одну комнату напротив конторы, где я работал, она называлась конторой «Атлас», потому что принадлежала Главному Штабу. Перед ним находилась радиостанция «Блыскавица». Помню, я сидел там за столиком (это было как по делу), слышал, как вещали разные передачи и, кроме того, просьбы о помощи - то к нашим, то к Советам, то к союзникам.Были неоднократные призывы о помощи, что: «Пока мы держимся, мы боремся, и никто не хочет нам помочь».
    • Были ли переговоры на эту тему среди ваших коллег?

    Конечно, все время и вопрос был, конечно, как к нам будут относиться Советы, когда они придут, но в первую очередь не как они к нам относятся, а о том, чтобы помочь нам собраться. Они призывали перед Восстанием помочь им уничтожить этого общего врага.Мы подняли восстание, и ничего не произошло. Первую половину [Восстания] вообще не было слышно. Но я помню, в Ставке был советский офицер связи, капитан Калугин. Я помню его. У него был такой посыльный, я тоже не помню его имени, но я не мог с ним поговорить, потому что не знал русского языка, а он говорил по-русски. Он бегал по зданию, значит там был связной, который... Я знаю из прочитанного, что позже Сталин, конечно, определил, что он не его связной.Я не думаю, что поляки настолько наивны, чтобы принять его, не проверив действительно его личность, что он действительно офицер связи. Чтобы Советы, включая Сталина, точно знали, что происходит в Варшаве.
    • Как поляки относились к этим русским?

    К Калугину относились как к офицеру с нормальным уважением к советскому офицеру.
    • Не было к нему враждебности или чего-то подобного...

    Понимает меня.Особенно в первые [дни]. Даже до самого конца особой [нелюбви] не было, немного конечно, жалко было, что почему, почему не хотят нам помочь. Какое-то время была эйфория, что Миколайчик в Москве, нам обязательно помогут, что он договорится со Сталиным. Оказалось, что ничего не вышло. Изо дня в день было так: сверху донизу люди были счастливы, потом опять ничего. До самого конца. В самом конце мы знали, что это вопрос времени, потому что не было еды [мы боялись], что с нами будет.Возвращаясь к общению с Советами, я знаю, что во второй половине Восстания, когда Штаб был уже в кинотеатре "Палладиум", прыгнули три советских прыгуна. Должен признаться, им нужно было быть смелыми, чтобы прыгнуть в эту осажденную Варшаву ночью. [Я знаю] было трое советских офицеров, но, к сожалению, сейчас не вспомню, один или два погибли на следующую ночь после [прыжка]. Миномет попал в то место, где они жили. Я их помню, одного или двух, мне кажется, что двое погибли, а один выжил.Похороны были ночью и даже рота охраны здорово стреляла в [их честь], поставили им православный крест, были могилы, [то есть] хоть одна могила. К сожалению, я не помню, один или два были убиты в любом случае. Их также чествовали как офицеров, и с ними обычно обращались как с военными. Никакой горечи по этому поводу не было. Если и была озлобленность, то наверху, в том числе и на Сталина, а если и была какая-то озлобленность по отношению к советским солдатам, то я никогда не слышал, не встречал.
    • Кто был вашим руководителем? Сначала вас видел лейтенант, а потом?

    Вероятно, он умер, потому что умер, так сказать, из моей памяти.Потом, после того как разбомбили весь Штаб, мы переехали в кинотеатр «Палладиум». Моим непосредственным начальником был капитан-адмирал, который был адъютантом генерала Хрусцеля. Теперь о личной истории, так сказать. Во второй половине второй половины Восстания было совсем тихо, только на заставах, где вели бои с немцами [что-то происходило], а в Ставке ничего толком не происходило, идти мне было некуда, т.к. вот как это было [отчетов] мало.Что касается меня, всегда желавшего быть настоящим солдатом, у меня всегда было чувство долга. Так что я как военный к нему официально пошел, сообщил с просьбой о переводе в боевую часть, что очень хочу быть солдатом. А он, я до сих пор помню, старался вести себя серьезно, не улыбаться и сказал, что в просьбе отказано. Она говорит: «Ты нужен нам здесь». И я отсалютовал, повернулся лицом. К сожалению, я не стал настоящим солдатом, которым всегда хотел быть.
    • Как капитан "Адмирал" относился к вам и другим связным?

    Он мне очень понравился.Отличный солдат, высокий, красивый. Вообще-то я говорю "капитан", а он был капитаном в довоенной кавалерии. Очень хороший человек. Он не был строг. Конечно, в тех случаях, когда, если солдат из охранного батальона, если он что-то сломал, он должен был обращаться с ним как с офицером, но в целом [говоря] он был великий человек. Сколько себя помню, у меня всегда самые теплые воспоминания. Только он не пустил меня в настоящую армию, чтобы иметь винтовку и стрелять по немцам.
    • Часто ли солдатские правонарушения имели место?

    Нет. Помню только один раз, в самом конце, куда-то ворвались солдаты, взяли немного спиртного и выпили. Да и гастролировал он с ними чуть позже, чего я мало что помню, хотя общался с ними довольно много, но это единственная случайность, помню, что ему приходилось с ними быть суровым.
    • Были ли у вас контакты с Хрусцелем?

    Косвенно.Очень редко. Единственный раз, когда я его видел, это то, насколько сильной была бомбёжка этого... я назову это почтой. Немцы ужасно бомбили, и клерки адвокатской конторы Атлас, я и Хрущель, спрятались в казне, потому что там до войны был банк, он был залит бетоном. Самое безопасное место в этом здании. Помню, что "Штуки" сбросили бомбу - случайно - прямо на нас. Так как эти бомбы замедляются, вы можете слышать два этажа под землей, когда эта бомба проходит через все этажи и оказывается наверху, на этом бетоне.Казалось, наступил век, когда он взорвется и что будет с нами. Через секунду он взорвался, но бетона, слава богу, не пробило, только сильный грохот, оглушение. После того, как «Штуки» перестали атаковать, мы ушли оттуда и пошли с Хрущэлем. Он был ранен где-то там, голова была перевязана.
    • Как вел себя полковник тогда во время рейда?

    Совершенно спокойно, как и все. Особенно последняя бомба... Человек не знал, была ли это последняя секунда нашей жизни или мы выживем.Но слава Богу, что мы выжили, этот бетон выдержал.
    • Знали ли вы, что в команде есть различия между командирами?

    Нет, значит нет. Я, наверное, мог бы, если бы когда-нибудь, в лучшем случае только прочитать, но тогда, как ссылка, меня это не касалось, я ничего не знал. Единственное... Не на этом уровне, а на более низком уровне, возвращаясь к этой [истории], где мы, как офицеры связи, шли в Старый город, Народная Армия [кричала] на нас, мы проходили мимо них и они начали кричать на нас: «Ой… Что вы…».Не знаю какие выражения, разные, потому что мы из Армии Крайовой, а они из Народной Армии.
    Да, они оскорбили нас. Только один раз, когда я имел контакт с этой Народной Армией.
    • Вы как-то реагировали на эти насмешки?

    Нет, мы просто посмеялись и пошли дальше. Их было небольшое количество. Дело в том, что они были минимальными. По сравнению с Армией Крайовой это можно сказать капля в море. Я не знаю, сколько было веток, но минимальное [количество] скажем.
    • Вы упомянули радио, а солдаты обсуждали представленный материал и передачи?

    Нет, я ничего конкретно о нем не помню.Подробнее [мы ссылались на «Информационный бюллетень»], обсуждая различные ситуации в Восстании, потому что этот «Бюллетень» печатался, выходил ежедневно. Я даже такой коллекционер. Тогда я собирал копии каждый день, а потом они все равно сгорали. Большая часть этого была [новость], что читаешь последние ситуации, что там есть и люди, по ней, конечно, гадают, что это будет, как это будет, когда это будет.
    • Вы тоже где-то носили этот бюллетень?

    Нет.Большинство [вещей], таких как почта и распространение этих газет, выполнялись разведчиками, «Серыми шеренгами». Я уже был в армии, разведчиком уже не был.
    • Принимали ли Вы участие в каком-либо концерте во время Восстания, организованном для солдат или гражданских лиц?

    Я знаю, что были, но не помню. Но я помню, был фильм, снятый съемочной группой. Во второй половине Восстания, да и в первой, мне кажется, в кинотеатре "Палладиум" показывали съемки всего Восстания... Так что я видел довольно много этого тогда. Те, кто не был на дежурстве, могли посмотреть, потому что выставляли.
    Да я была.
    • Какое впечатление это произвело на вас?

    Трудно сказать, я даже не помню, произвело ли оно на меня какое-то впечатление. В любом случае, отличное фото для меня, такое впечатление - думаю об этом, вспоминаю. Поскольку я тоже всегда интересовался фотографией, я подумал, даже с этой точки зрения, что существует отличная фотография этого.Я думал, что это все было уничтожено во время войны, а оказалось, что довольно много уцелело.
    • Как относились к гражданскому населению солдаты?

    Хороший вопрос. Поначалу мирное население сочувствовало нам. Во втором тайме - теперь надо им, так сказать, посочувствовать - если мы шли по подвалу [этому] много людей кричали на нас, но жаловались. Почему мы [сделали]. Люди сутками сидели в подвале, им все это надоело, но это не наша вина.Мы не имели над этим контроля, но тем не менее большое количество людей жаловались на нас, гуляя по подвалам и улицам.
    • Были ли у вас моменты агрессии?

    Я не помню. Не тогда, когда я был и не слышал от других, что агрессия была только устной.
    • Что вы ели во время Восстания?

    Что могло быть, что только было. Изначально она была достаточно благоустроена, там были кухни. Тогда ячмень был самым большим запасом еды для второй половины, его привозили с пивоварни.Из этого ячменя варили суп. Наверное, все называли это «вертелом», потому что человек должен был выплевывать эти штуки, это было главное, что нас держало, этот ячмень, ячменный суп, пивоварни. Рабочие роты, помню, таскали на спине мешки и ночью возили этот ячмень по Варшаве и Средместью. В основном на нем жили люди.
    Вода тоже была достаточно хрупкой, потому что тогда гидротехнические сооружения были прорваны. Я думаю, там была пара колодцев, чтобы люди ходили к колодцам, брали оттуда воду.Я действительно не помню, чтобы страдал от жажды. Я не особо задумывался о том, что с водой большие проблемы, видимо, жаждой не страдал.
    • В каких условиях Вы жили, спали или отдыхали?

    И так где угодно. Я даже помню, как заселился в этот отель. Я спал в гостиничном кресле - моя первая ночь. Потом какое-то время, когда мы были в Ставке, у нас были матрасы. Офис связи у нас был отдельный, так что было вполне комфортно.Потом, после того, как его разбомбили и мы переехали в кинотеатр «Палладиум», я помню, [что] я нашел матрас, положил его на сцену за занавеской, и кто-то украл его у меня. Потом мне пришлось спать на полу. Уже становилось холодно, потому что в сентябре уже были холодные ночи. Я начал немного страдать от погоды, климата.
    В гражданской одежде у меня не было формы. Единственное, моим самым большим оружием был штык, что мне дали штык, под боком, и поэтому я был одет в ту же одежду, в которой вышел из дома.Только то, что в конце концов мои туфли развалились, и мне дали немецкие сапфиры с верхом, которые были мне, наверное, на три-четыре размера больше, и я их носил. И поэтому я носил ту же гражданскую [одежду]. Кроме того, конечно, была повязка на голову, бело-красная, но да, это та самая одежда, в которой я уходил, [в этой] я ходил в плен.
    • Что касается вашей работы в качестве офицера связи, было ли какое-либо сообщение, которое, когда вы его получили, вас ужасно тронуло, расстроило или напугало?

    №Большинство, как мы сказали, были не устными, а письменными, я не знал, что написано, мне было все равно. Я просто нес листок бумаги. Отнес бы в другой штаб, к радванам, в разные, отдал, и все. Так что я никогда не знал, что было в отчетах.
    • Вы отнесли, среди прочего, Радвану?

    Да.
    На данный момент я не помню, но Средместье, в эти различные учреждения. Один из тех, мой двоюродный брат, как говорят, который был комендантом этой товарной станции, ездил туда и даже никогда его там не встречал, я даже не знал его прозвища и, вероятно, донес на него.Только в 1981 году я узнал, что он был там. Я его не видел, и он не знал, где я, случалось, что люди... К сожалению, я так и не встретил его, когда ехал туда. Я отдавал кому-то отчеты, я не знал, что он там был.
    • Был ли кто-нибудь, с кем вы дружили, кто поддерживал близкие отношения во время Восстания?

    Нет, не совсем. Говоря о дружбе и товариществе, я помню, что до восстания я начал работать, потому что меня зачислили в радиошколу.Конечно, это было еще во время летних каникул. Отец меня записал, отдал на радиозавод, немецкий, Telefunken. Я начал там подмастерьем и провел там два месяца. Там я познакомился с одним мальчиком, который тоже там работал. В конце Восстания, когда было перемирие, он подошел к воротам, узнал меня, я его уже не узнал. Не знаю, из-за этого ли потрясения, пережитого Восстанием, по какой причине, но в первый момент он говорит: "Лешек, ты меня не помнишь?", а я: "Нет".Всего два месяца. Видимо, это был довольно большой психологический шок для человека. Во время Восстания, из-за того, что оно было таким коротким, вы не знали, выживет ли он за одну ночь, так что он не завел более крепких дружеских отношений.
    • Эта тема смерти возникла где-то в разговоре, или было осознание того, что ты можешь умереть прямо сейчас? Он просто сделал вид, что его не было?

    Да и нет. С одной стороны, мы знали, особенно до того, как немцы окончательно присвоили нам статус комбатантов, люди говорили: «Они нас всех убьют», так что вопрос только в том, когда.Однако это отталкивало память, и [вы] старались не думать об этом. Известно, что он может умереть в любой день, в любое время. Вероятно, это были подсознательные эффекты, но в данный момент существовала психологическая защита, что человек не думал об этом.
    • Были ли у солдат срывы?

    Я не встречал. С солдатами особо не общался, кроме роты охраны Штаба.Так что не знаю, не могу сказать об этом.
    • Были ли у вас контакты с вражескими солдатами?

    № Помню самого близкого, первого заключенного там, в гостинице «Виктория», его привезли. Его так трясло, потому что ему, должно быть, сказали, что он у нас... Он кричал по-немецки, что он не немец, он австриец. Он австриец. Он думал, что поляки считали австрийцев немного лучше, чем немцев. И вот как я увидел... Очень много этих немецких военнопленных, потому что были некоторые немецкие немцы, они одевали их в оранжевые комбинезоны и они много работали, нанимали их куда-то, когда нужно было убирать завалы.Некоторые даже давали осечку артиллерии, ракеты, обезвреживали ее, доставали взрывчатку и потом делали из нее ручные гранаты. Они сдались, эти немецкие военнопленные.
    • Вы были свидетелем военных преступлений, совершенных во время Восстания?

    Нет.
    • Были ли в вашем окружении представители национальных меньшинств?

    Не в окружающей среде. Как-то нас привели к нам, к нам двоим — видимо, больше никто их в тот момент не мог охранять — привели украинца и сказали: «Вы его смотрите здесь».Но он был в штатском, а мы вдвоем были только со штыками. Сначала он немного испугался, но это было видно... Он очень хорошо говорил по-польски, с небольшим акцентом. Должно быть, он хорошо знал психологию, потому что начал с нами разговаривать. Чем больше он с нами разговаривал, тем менее агрессивно мы к нему относились, это было около двух часов, а потом его забрали. Что с ним случилось, я не знаю.
    • Вы знали тогда о преступлениях, совершенных так называемыми украинцами?

    Так естественно.Это было общеизвестно.
    • Вы сказали, что пошли на Восстание без ведома отца?

    Да.
    • Что вы сбежали из дома, а потом в последующие дни контактировали с отцом?

    Я писал письма. Я послал ему несколько писем и, кроме того, барышня, которая привела меня на Восстание, встретила меня в разгар Восстания и сказала, что она посетила моего отца и рассказала ему, где я нахожусь, чем занимаюсь.Отец знал, где я.
    • Вы отправляли письма и получали ответы?

    Нет.
    • Из-за вашего присутствия в штаб-квартире вы уже знали, что вам придется сдаться и что капитуляция вот-вот наступит?

    Сначала нет, потому что дело было в том, что немцы не признали нас комбатантами, т.е. сказали, что мы бандиты.
    • Но это подходит к концу.

    Как в конце, так и есть.Они уже говорили о капитуляции. Однажды, как мы уже узнали, особенно по радио, что под давлением союзников немцы предоставили нам статус ветеранов, что возьмут нас в плен. В этом плане я, конечно, тогда не знал, но и после капитуляции знаю по чтению, но преступлений было много, потому что немцы, некоторые части не обращали на это внимания. Часть частей, которые были отрезаны [эти], немцы расстреляли, чего не должно было быть. Но так как я был в Средместье и в главных отделах Средместья, мы без проблем вышли из Варшавы.
    • Как сложилась ваша судьба с момента капитуляции?

    Конечно, сначала были приготовления, что надо было ехать, что брать. Особо брать было нечего. Я просто... Потому что офицерам шили новые мундиры, у меня был фураж из той же ткани. Как я вижу фото Хрусцеля, у меня был такой же корм, как и у него, но только [этот], потому что у меня не было униформы.
    • Откуда материал для этой униформы?

    Какой-то немецкий наверное, какой-то серый.Это был не польский однородный материал, а скорее серый материал. Таким образом, офицеры Верховного командования оказались в униформе. По крайней мере, в форме они ушли. Я тоже получил офицерский ремень, но один лейтенант пришел и спросил, могу ли я его вернуть, потому что он офицер, молодой лейтенант, я ему ремень отдал. Так что у меня была только фуражка, которая связывала меня с Восстанием. После капитуляции мы все двинулись на Ожаров. Небольшая группа, те, кто не мог идти быстро, наверное, человек шесть, мы отстали, шли, немцы нас даже не охраняли.Мы могли убежать, но боялись, потому что по обеим сторонам дороги снова и снова можно было видеть эсэсовцев и танки. Если мы убежим, нас поймают и расстреляют, мы пошли добровольно, можно сказать, в плен, в Ожаров.
    Когда я попал туда, в Ожаров, на полу, на бетон на заводе, я спал, как и все. На следующий день стояли большие котлы с супом, тарелки у меня не было, только алюминиевый термос и ложка за крышкой. Я стоял в очереди, он наливал суп в эту алюминиевую чашку.Я быстро выпил и вернулся в очередь. Рядом с этим котлом стоял "калмык" в немецком мундире с винтовкой, и каска у него была великовата. Нанимали много этих советских военнопленных, особенно из Азии, это он нас и держал, чтобы порядок охранять. Кроме того, по проводам дама из Красного Креста дала мне тарелку, так было лучше, потому что я могла есть из тарелки. Пришла одна офицер связи и спросила, может ли она одолжить у меня эту табличку. Я говорю: «Хорошо», но она мне его тоже не вернула, так что мне не повезло.
    На следующий день нас запихнули в эти товарные вагоны - тесно, человек даже ноги не мог размять. Думаю, нас везли в Германию, может быть, на три дня, через Берлин и проселочными дорогами, пока, наконец, не доставили нас в лагерь для военнопленных в Фаллингбостеле. [59:38] Они вывели нас, сфотографировали, всех четвертовали, затем разделили, потому что все они были офицерами, женщинами и солдатами. Женщины пошли в другой лагерь, офицеры пошли в офицерский лагерь. В самом конце меня обошел офицер, а он стоит и смотрит в окно в казарме, а я прошел мимо, что не отдал честь.«Как дела, солдат...» — позвал он меня и спросил, почему я не отдаю честь. [Есть] такие забавные исключения в памяти, которые вы помните, которые на самом деле не имеют особого значения, но это засело в моей памяти. В бараках нам дали... Они были пусты. Я считаю, что французы были до этого. Страшные воспоминания - страшные как страшные - страшные, конечно, потому что там были трехэтажные нары, нас запихнули в зал, думаю, в этой комнате было 150 [человек], один туалет в самом конце.И они дали нам выпить немного травяного чая, который был очень мочегонным, и они всю ночь ходили взад и вперед. И второе, спать все равно было невозможно, потому что клопы у нас ужасно повалились. Ждали, проголодались и казарма давно пустовала, это было с потолка, нас отовсюду кусали клопы и этот мочегонный чай. Потом немного успокоился. Опять мы… Я давно не был в этом лагере, хотя был на учете, и нас отправили, как я уже сказал, сто, сто двадцать молодых людей в другой лагерь, который был поменьше и был вполне доступен, потому что бараки отапливались... Весь этот лагерь раньше... говорили, что это гитлерюгенд, что для них это было довольно удобно [условия].
    Просто в тот момент я забыл, не могу вспомнить где. Я знаю, где это было километрах в двадцати от Эссена, но сейчас не могу вспомнить название.
    До февраля 1945 года, когда весной немцы решили их эвакуировать. Ночью мы двинулись из этого лагеря на восток. Обычно ночью, вдоль проселочных дорог, мы ночевали в немецких амбарах в деревнях, вплоть до Ганновера (тоже километров в двадцати от Ганновера), деревня, которую я помню, называется Бокело, недалеко от Вунсторфа.Англичане освободили нас. Нас освободили 8 апреля 1945 года англичане, и мы пробыли там пару недель, потому что они организовали такой лагерь для поляков при школе на окраине села. Большинство из них, кроме самых маленьких, только шестеро из нас были молодыми, остальные были с 1939 года. Заключенные, которые тут же организовались и начали делать самогон. Поляки как поляки.
    • Для личного пользования или торговли?

    Для своих, немного для торговли, потом англичанам продали.И, конечно, было несколько механиков, они организовывали угнанные у немцев автомобили. А моторизация у них уже была, по деревням с самогоном, конечно, возили, торговлю и пьянство - поляки как поляки. С другой стороны, я многому научился, потому что там было много кавалеристов из 1939 года, и они помнили, что было в 1939 году. Одно из моих, своего рода хобби - потому что везде говорят англосаксы, они узнали из этой немецкой пропаганды, что эта польская героическая кавалерия атаковала танки и всякую всячину саблями.Я пытаюсь бороться с этим, но это как мотыга на солнце. Такая легенда осталась, и ее повторяют до тех пор, пока человек не заболеет. «Нет, нет, поляки были такие героические, но они думали, что танки сделаны из картона, и они были настолько глупы, что атаковали танки своими саблями». Но все было по-другому.
    • Как в этот период в лагере немцы относились к полякам?

    Мне еще раз повезло, потому что в этом маленьком лагере большинство немцев, даже главный комендант, он был ранен на Восточном фронте, ему, наверное, тоже надоело, он тоже ждал, когда это кончится, он был вполне сочувствующий нам.Немцы относились к нам довольно хорошо. В Фаллингбостеле кое-кто остался, я знаю из некоторых рассказов, что с некоторыми повстанцами там обращались ужасно. Вплоть до того, что заставляли подписываться как гражданские, так сказать, и ставили их работать на немецкого бауэра, который тоже ужасно с ними обращался в этом отношении. Некоторым не повезло. В других лагерях, я знаю из рассказов, немцы не особо обращались с некоторыми из них. Видимо, в одном случае одного поляка даже застрелили, что он хотел убежать.Но там, где я был, в этом маленьком лагере, еды как раз хватало. Только тогда мы получили посылки Красного Креста. Много никогда не было, но хоть иногда и один пакет на двоих, она нам помогла в большом деле. Немцы старались (не должны были) кормить нас как могли. Начали нас немного нанимать, копая... не рвы, а тайники для танков, что бы танк мог съехать вниз и выставить бочку наружу. Раньше мы копали, но ненадолго, а потом перестали. В каждом лагере был так называемый фабричный староста, связанный с Красным Крестом.По данным Красного Креста, это занятие было фактически [не разрешено]. По Женевской конвенции военнопленных нельзя использовать ни на каких работах, связанных с войной, они могут заниматься сельским хозяйством или прочим... Вероятно, он возражал и перестал [использовать нас там]. После этого мы больше не гуляли. Большинство старых были отправлены в Эссен, чтобы убрать завалы, потому что это была массированная бомбардировка союзниками. Меня никогда не брали, я был в основном в лагере.
    • Какими были ваши дни?

    Потому что старейшины пытались организовать то, что могли...Даже поначалу, потому что были французы, французские военнопленные, о нас заботились, о самых маленьких заботились, даже пение по-французски организовывали, разных детей поначалу. Потом поляки... Красный Крест присылал разные игры и занятия, шахматы, шашки и так далее. Они организовали изучение языков, немецкого. Немецкий особо не интересовал. Были учебники по английскому языку, но никто не мог читать его по-английски. Некоторые люди довольно хорошо рисовали, так что старались заботиться о молодых.Общеобразовательную школу организовать не могли, потому что учителей все равно не было. Нельзя сказать, что нам было скучно. Молодежь, как и молодежь, всегда найдет, чем заняться. Даже [когда] мы были голодны, одним из занятий было, когда кто-то спал, им приходилось мазать ему лицо кремом для обуви — всякие детские игры.
    • Что случилось с вами после того, как англичане освободили лагерь?

    После освобождения, когда нас освободили в этом Бокело, я некоторое время был с этими старшими, бывшими заключенными 1939 года.Англичане нас, кстати, зарегистрировали, и официально мы были бывшими военнопленными, но в составе польской армии на Западе. ID-карты на двух языках: польском и английском. Сразу попытались организовать школы, особенно для молодежи. Пришел какой-то капитан и говорит, что организует школу в Бремене. Он отвез нас туда, отдал в какой-то дом (нас было человек шесть) и больше мы его не видели. Мы сидели там пару недель, это была вообще-то американская зона.А потом я узнал, что в Фаллингбостеле, который был тем лагерем для военнопленных, но в этих бывших немецких казармах, из кирпича, потому что там было достаточно места (похоже, немцы тренировались двумя дивизиями, там было много эти кварталы), начали [организовывать] школу, т. е. так называемую гимназическую роту. Я пошел туда, и мы были в этой организованной компании в средней школе. Была организована школа-гимназия. Кроме того, мы были еще и в форме, эти службы у нас обычно были в субботу и воскресенье.По большей части нам приходилось следить за английскими складами. Кроме того, учения и прочее, все велось по-военному. Я оставался там до тех пор, пока в 1947 году нас не демобилизовали. Эта школа еще оставалась гимназией, только тогда нас уже считали беженцами, беженцев по-английски.
    Да. Тогда даже англичане не были такими страшными, как американцы. В какой-то степени было давление, чтобы вернуться в мою страну. В конце концов, после этого, я помню, всех лично допрашивал какой-то капитан в английской форме.Он говорил по-польски с деревенским акцентом, я не знаю, приехал ли он из деревни и англичан в эту [армию], по крайней мере, у него был забавный польский язык. Он лично спрашивал всех: «Почему вы не возвращаетесь в свою страну, почему вы хотите остаться?» Он был официально признан беглецом в свое время, как беженца , как говорится.
    • Почему ты решил не возвращаться?

    Конечно, в основном потому, что я был не согласен с этим новым режимом.
    • Была ли у вас информация о вашей семье в Польше? Кто-нибудь пережил восстание или войну?

    Лично у меня особо не было. Ведь я даже не помню как, я связалась с сестрой, она мне много писала. Давление с ее стороны было вернуться, потому что она была пропитана, однако, этими чувствами, чтобы восстановить Родину, не думая о плохой стороне коммунизма. Она очень хотела, чтобы я вернулся домой. Однако я решилась, написала, что не вернусь, собираюсь эмигрировать.Я скоро уехал в Австралию.
    • Возвращаясь на какое-то время к Восстанию, контактировали ли вы, кроме Хрусцеля, с, например, «Бором» Коморовским или Окулицким?

    Короткий момент с Коморовским, потому что кажется, что он вернулся из Старого города ненадолго, потому что штаб был в Старом городе, когда они приехали в Средместье, они были там один или два дня. Позже (даже не знаю куда) они переехали, но я очень мало общался с Коморовским.Я просто подобрал его в самом конце, когда он вышел. Когда мы уезжали из Варшавы, я видел издалека, как немцы увозили его на открытой машине.
    • Была ли религиозная жизнь в вашем окружении во время Восстания?

    Да Да Естественно. Священники служили мессы, народ приходил.
    • Вы помните, кто был тот священник?

    Нет нет.
    • Как часто приходил священник?

    Сложно сказать.Конечно каждое воскресенье, точно - воскресные мессы были.
    • Вы и другие связные были маленькими мальчиками. Была ли потребность в отеческой защите со стороны этого капитана или других офицеров?

    Нет нет. В такой ситуации перед Восстанием человек очень быстро взрослеет и закрывает эту потребность, будь то отцовская или какая-то… Он пытается почувствовать себя взрослым.
    • Какое у вас самое лучшее воспоминание о Восстании?

    Лучший? Сложно сказать.На самом деле лучшая часть — это начало, эйфория, с которой все началось. Играли люди, играло радио. Люди пели гимн, бело-красные флаги после пяти лет оккупации – это эйфория. Первые дни восстания. Потом становится удручающе, человека только на сколько он вообще протянет.
    • Какое у тебя самое худшее воспоминание?

    Возможно, тогда, когда я разговаривал с этим Хрущелем, когда мы были там, в этом подполье, тогда, когда упала бомба. Может быть, второе [воспоминание], я тоже могу сказать, что оно сохранилось.В другом конце этого здания, на двух подземных этажах, также были лифт и лестница. Я не дежурил, пожар был рядом, даже внутри было много дыма. Чтоб все сидели с платком на рте. Я спустился туда, внизу этой лестницы, рядом с этим лифтом, и в любом случае пришло много солдат, спали, лежали обессиленные. Я сидел рядом с ними и только пытался [понять], что дым... И вдруг меня что-то ударило, я встал и пошел по коридору в другой конец здания, подбежали "Штуки", сбросили бомбу, попал в лифт как раз вовремя.Бомба упала до конца, убила всех этих солдат. Если бы я остался там, меня бы тоже убили. Меня спасло то, что я ушел оттуда. То ли совпадение, то ли Ангел-Хранитель, я не знаю, несмотря ни на что. В любом случае, это было довольно [трогательно]. И такое ощущение, что я мог умереть и не умереть.
    • Что вы думаете о Варшавском восстании спустя много лет?

    Люди говорят, анализируют — очень легко анализировать постфактум. По моему мнению, я думаю настолько, насколько помню чувства, которые должны были возникнуть в результате Восстания.Люди чувствовали так много, что должно было быть что-то. Кроме того, с политической точки зрения, если бы не было Восстания, Сталин наверняка использовал бы его еще больше, потому что он сказал бы: «Мы просили вашей помощи в освобождении вашей столицы. Ты нам не помог, ты не заслуживаешь никаких заслуг». Я считаю, что другого выхода, к сожалению, не было.
    • Пошли бы еще раз?

    Что, за восстание? Так естественно. Скажу, что я был таким бойцом (это не прямо к этому), в Австралии пять лет служил в коммандос.Я всегда хотел быть солдатом, поэтому настоящим и не был, потому что это был всего лишь резерв.
    • К сожалению, так сложилась история. Есть ли какая-нибудь история, событие или история, которую вы хотели бы рассказать в связи с Варшавским восстанием?

    Нет. Мне кажется, мы более-менее все осветили кратко, насколько запомнились, конечно, эти два месяца. День за днем ​​было бы трудно рассказать, что произошло, только некоторые моменты, которые вы помните.

    Варшава, 20 марта 2012 г.
    Интервью провела Ула Адамович 90 550 90 551 .90 000 удивительных историй (5) с польского - Петр Пазинский (ред.) - электронная книга

    Петр Пазинский

    Готицизм чужой и собственный

    В известном трактате «О классичности и романтизме и о духе польской поэзии» (1818 г.) где он зарисовал национальность поляков, приписывая им, среди прочих достоинств, естественную мягкость и умеренность, и литературный жанр, наиболее близкий польской душе, признавая идиллию, поэт и критик Казимеж Бродзинский сделал много интересных комментариев о других европейских литературах.Читатели ужастиков будут особенно очарованы его размышлениями о немецкой литературе. Не только потому, что Бродзинский был хорошо знаком с произведениями и программами современных ему немецких романтиков (а он одновременно восхищался ими и критиковал их, предостерегая от пересадки их образцов в польскую литературу), но главным образом потому, что он в нескольких словах схватывал суть если не романтизма вообще, то той его части, которую мы называем «готикой».Здесь, описывая истоки немецкого воображения, только что породившего Гёте и Шиллера, Бродзинский рисует очаровательную картину: «Над землями миролюбивых и благожелательных жителей возвышаются горы, покрытые обломками замков, где прежняя суровость уступила путь к жилищам хищных птиц. Страшные рассказы жителей об истории и волшебстве особенно привлекали воображение к этому мрачному прошлому».

    Германское воображение - которое под менее искусными перьями обратилось от просвещения к "суевериям, колдовству, ужасам духов, тиранам", к "устрашению или дикостью старости, или страшным воображением, в долгие ночи и темные леса севера с оседлыми» - Бродзинский противопоставляет простому, нежному польскому воображению, выросшему из классицизма, религиозности и простоты деревенской жизни.Там германский север, средневековые рыцари и замок; здесь земля ближе к югу, мелкое дворянство и уютный отцовский хутор. К этому следует добавить более короткую историю, которая в Польше — к искреннему сожалению Бродзинского, пылкого певца славянского края — в принципе не включает в себя языческую (неклассическую) предысторию, столь важную для германской или англо-саксонской воображение. Одним словом, в Польше не осталось места для привидений, упырей и страшного воображения. И если такое место находилось даже в народных песнях (Бродзинский, влюбленный в народ, должен был знать о существовании демонических мотивов в народном воображении), то поворот к волшебству в поэзии молодых поляков романтика была бы чем-то неуместным, чуждым национальному характеру.Решающим фактором для Бродзинского является моральный аргумент: «Ведьмы ведут даже в прекрасные страны воображения; но достойно ли христианства изображать этих ужасных призраков, блуждающих по развалинам и лесам, наводящих ужас на землю и устрашающих грядущее, ожидающее нас?».

    И все же призраки ночи, созданные силой «страшного воображения», несчастные стригои, вырвавшиеся из могил, вампиры, обитающие в скитах и ​​церковных склепах, постоянно возвращаясь, пугая живых и заставляя их на поэтические усилия.Бродзинский и другие сторонники умеренного романтизма не могли их остановить. Ведь речь шла не об иноземных образцах, небрежно перенесенных в польскую культуру с Запада, а о явлении, свойственном любой культуре, уважающей дух своих предков, но боящейся их. Несмотря на просвещение, мертвые все еще жили среди живых, и не было никаких признаков того, что это положение вещей изменится. Тем более в искусстве, уставшем от того, что осуждал Бродзинский: моды на салонный французский и рационализм. На Западе век разума (иначе не столь рационального, как его обычно изображают) идет на убыль уже несколько десятилетий.Особенно в Англии и Германии зародилось увлечение средневековьем и древними языческими эпохами, следы которых остались в фольклоре. Предполагалось, что так будет и в Польше, но, вопреки надеждам Бродзинского, сторонника «народных песен», а значит, и фольклора, речь шла не о Ренессансе и старой польской поэзии классической умеренности, покровителем которой будет Кохановский. , а о том, что было иррациональным и строго иррациональным в культуре, связанным со смертью.

    Именно со смертью - центральная тема английских и немецких романтиков последних десятилетий 18 века.На самом деле, дело было не только в призраках. Смерть, как прежде в барокко, а еще раньше в средние века, таилась повсюду, желая при каждом удобном случае — подобно таинственному ольховому королю, похищающему мальчика в балладе Гёте, — забрать с собой беззащитное существо. Это была опять, как и в старину, беспутная смерть, далекая от классико-просветительских представлений о плавном переходе в небытие, ужасная и опасная смерть, поистине демоническая, связанная с тем, что безымянно и ускользает от изучения и учения. официальных религий, смерть как бы вдвойне сверхъестественна и удивительна, и в своей удивительности притягательна.Вступить с ней в диалог, вступить в разговор с мертвым означало: переступить порог безумия, прикоснуться к иному, изгнанному за пределы нашего мира, ближе к природе, чем к трансцендентности и, как это ни парадоксально (как у модернистов век спустя), осязаемый в своем телесном небытии.

    «Романтический бунт смерти взорвался в готике» (слова Марии Янион), еще в восемнадцатом веке издававшей на Западе литературу ужасов — классику, так сказать, с замком, привидениями и вампиром. Это снова эволюционировало, отказавшись от типичной готики в течение девятнадцатого века, но впитав в себя различные явления, характерные для более ранней и поздней современности: веру в магнетизм и моду на гипноз, попытки создать искусственного человека и страх перед автоматом, увлечение техникой и египтомания, исследования бессознательного и оккультизм, реальность великого мегаполиса и катастрофизм.Не было причин, по которым эти явления должны были миновать Польшу. В лучшем случае они могли произойти через несколько десятилетий. И они действительно сделали.

    На рубеже второго и третьего десятилетий девятнадцатого века Адам Мицкевич написал балладу «Упиор», которую он использовал в 1823 году как пролог ко второй и четвертой частям «Дзяды». Прочитанный двести лет спустя, он все еще кажется символом польского готизма:

    Сердце остановилось, грудь уже ледяная,

    Рот перерезан и глаза закрыты;

    Еще в мире, но уже не для мира!

    Кто этот человек? - Они умерли.

    Гляди, дух надежды дает ему жизнь,

    Звезда памяти дарит лучи,

    Мертвый возвращается к своей юности

    Искать милое лицо.

    Грудь снова дышала, но грудь была холодна,

    Рот и глаза открылись,

    Вновь в мир, но не для мира;

    Что это за человек? - Гуль.

    Те, кто жил ближе к кладбищу,

    Они знают, что этот призрак просыпается каждый год,

    В день поминовения могилы поражает

    И он идет среди людей.

    До тех пор, пока не позвонят в воскресенье 4,

    Возвращения ночью упали в силе,

    С окровавленной грудью, будто сегодня разорванной,

    Усыпит обратно в могилу.

    Призрак, то есть умерший, который из-за злых дел, тяжкого проклятия или какого-то незавершенного дела в этом мире не может полностью уйти, поэтому каждый год, в День поминовения усопших, он восстает из могилы и умоляет живых. Самоубийца, злодей, бродяга, повешенный, человек, убитый насильственной смертью, или тот, кто из-за невыполнения погребального ритуала остановился на полпути, подвешенный между сообществом живых и мертвых.По Мицкевичу, он был и остается явлением, типичным для всего славянского региона. В своих парижских лекциях в 1841 году автор Дзяды, ссылаясь на народную поэзию славянских стран и местный фольклор, характеризовал его несколько иначе: «Привидения не одержимые и не злые духи, а скорее уроды. Призрак должен родиться с двойным сердцем и двойной душой. В детстве он сам об этом не знает, но, взрослея, начинает чувствовать в себе влечения, идущие от противоположного сердца, от противоположной души (...). Только тогда она инстинктивно угадывает других гулей, встречающихся между людьми, и вступает с ними в партнерские отношения. По ночам призраки собираются на свои таинственные свидания и там советуют меры по истреблению населения: ибо единственное их желание и стремление — разрушать и вредить».

    Как видите, славянская готика нашла свои способы выражения – несмотря на скудость готических украшений. Если для немецкого хоррора естественной средой для развития был рыцарский замок и мастерская алхимика, а для английского - кельтский курган или руины разрушенного во времена Реформации аббатства, а в 19 веке - мрачная страна резиденция, населенная призраками своих прежних владельцев, за польскую уродливость, что хлопотно, вытесненная из официальной памяти, принадлежащая прошлым эпохам, когда и Польшей правили ведьмы - обитала на сельских кладбищах, лесной глуши и заброшенной пограничные усадьбы, на границе того и иного мира, реальности и сказки.Особенно Пограничье (хотя, как мы вскоре увидим - и не только оно), с его дикой природой, удаленностью от городов и более медленным течением времени, с живым фольклором пограничья, языческими обрядами и мифологией - были идеальной декорацией для страшилок. . Их авторы, сначала романтики, черпавшие «из народа», затем их последователи в последующие эпохи, должно быть, чувствовали, что именно в Пограничье осталось больше всего сверхъестественных явлений, иные миры ближе к живым, а к духам предков и древним обычаям относятся более серьезно, чем в западных границах РП.

    Но была и другая причина: невероятный сюжет (следы которого мы можем найти в публицистике Бродзинского, хотя он был не единственным, кто выступал против готики — поэт и критик Францишек Моравский, связанный с классикой, обвинял романтиков в что хоронили себя в старых гробах, отвергнув благого Бога) опасная игра с нечистыми силами, за нездоровое и неприличное увлечение тем, что принадлежит миру мертвых, или, как мы видели, за копирование чужого, немецкого модели.Поэтому даже авторы хоррор-литературы сочли необходимым нейтрализовать его. Демонизм, если он существовал в Польше, должен был исходить от народа, сохранившего суеверные обычаи, отсутствующего среди просвещенных слоев общества. «Дзяды, — объяснял Мицкевич в предисловии к своей драме, — так называется праздник, который до сих пор праздновался между простыми людьми во многих уездах Литвы, Пруссии и Курляндии». Можно сказать, что простонародье давало писателям яркие мотивы для создания литературы, вдохновленной народной культурой, одновременно служа своего рода страховкой на случай, если тема окажется слишком дикой и опасной для читателя.Второй вариант заключался в том, чтобы придерживаться строго эстетических условностей готики, выработанных на Западе, подражать тому, что было написано в Англии или Германии, спрятаться среди украшений, обработанных щепоткой соли (призрак, звенящий цепями в замковом склепе), превратить все вокруг, как это сделала Анна Мостовская, автор первого из рассказов, представленных в этой антологии, игры «для развлечения и нравственного обучения», невинной истории с острыми ощущениями, которая учит, развлекая.

    И начать надо с Анны Мостовской.Ее «Страх в замке» (1806), рассказ с подзаголовком «правдивый роман», исторически принадлежит литературе эпохи Просвещения, придерживается лекал нравоучительных притч и, правда, заигрывает с удивительным, но возвещает на самое начало, что сверхъестественные явления, такие как дух, нарушающий покой жителей собственности под Вильнюсом, получат рациональное объяснение. На форму рассказа и его настроение, несомненно, повлияло прочтение Мостовской, досконально прочитанное в английском готическом романе, но также и ее рационалистическое мировоззрение и стремление дистанцироваться от веры в призраков и призраков.Действительно, «Страх в замке», кажется, адаптирован к рецептам, использованным Энн Рэдклифф в «Тайнах замка Удольфо» или «Итальчику». Здесь есть старинный замок, есть мрачный пейзаж (Мостовская первой удачно использовала приграничные пейзажи для польской невероятной истории), трое друзей спорят о природе тайны. В то же время рассказы далеки от настоящих готических ужасов. Своеобразное явление, столь же страшное, сколь и честное, оказывается мистификацией — но достаточно искусной, чтобы обрушиться на гордого человека, откровенного рационалиста.К счастью, автор «Страха в замке» не удовлетворился простым дидактизмом. В рассказе слишком много меланхолии, что делает его таким очаровательным. Говорят, что, достигнув рациональных истоков заблуждения, мы начинаем сожалеть о том, что сверхъестественное испарилось. На это есть множество причин, возможно, именно поэтому авторы хоррора, более действенные, чем Мостовская, позаботятся о том, чтобы нас не покидала неуверенность.

    Просветителем был и Юзеф Максимилиан Оссолинский, который среди своих многочисленных увлечений, интересов и занятий находил время для написания «романов о страхах и привидениях», с явным намерением бороться с суевериями и суевериями.«Даже если бы этот эффект заставил сосунок перестать пугать младенцев утопающими, чтобы мальчик не дрожал перед бобом, чтобы кто-то для экзорцизма не издевался над одним злотым, чтобы рыцарь, который будет пугать тысячи калмыков во время днем бы черта ночью не боялся». Романы, собранные в конце жизни графа в томе «Баденские вечера», появились спустя много лет после его смерти, на закате романтизма. К ним относились как к литературному памятнику, благородному, но анахроничному. По языку и манере повествования они ближе к старопольской gawęda (стиль Оссолинского справедливо сравнивали с польским языком Паски), чем к философским трактатам об эпохе огней, но суть каждого рассказа, например о палаче, сорвавшем петлю, или о странниках в лесу под Трембоулой, непоколебимо рационалист.Сами истории ничего из этого не теряют. Основатель Оссолинеума обладал темпераментом коллекционера, собирал ценные старинные гравюры и мелкие диковинки и, как многие люди его времени, интересовался фольклором и обычаями народа. Он умел придать народным сказкам о привидениях и колдовстве изящную литературную форму, даже если лично не верил в привидения и сверхъестественные явления.

    Другое дело Зигмунт Красинский, человек пламенной веры и беспокойного духа, владеющий пером гораздо эффективнее Оссолинского. Это видно уже по его ранним рассказам, в которых молодой граф, живший в Опиногуре, пробовал разные стили готического романа, искал вымышленные закономерности в английском языке, а его воображение переносилось в далекие исторические эпохи, будь то к языческая Мазовия или времена войн с турками.Красинский увлекся готикой как романтик, убежденный, что «ужас», тот самый, который Бродзинский осуждал в немецких поэтах, «возвышен» и ведет, как романтическое безумие, в высшие области эмоций. И хотя, перейдя на консервативные позиции, Красинский отказался от своих юношеских литературных попыток, а тем самым и от готики, влияние готической фантастики и ее мотивов (кровопролития, мести, насильственной смерти, страдания и истребления, вмешательства дьявольских сил в историю) известен в своих зрелых произведениях.Что касается условности, то оба представленных здесь рассказа готического периода опиногуры представляют собой исторические романы с элементами ужаса. Действие карлика Мстивего и князя Мазовецкого Маслова (1830 г.) происходит во времена первых Пястов: жестокой и прекрасной Иоганны, вдовы местного кастеляна, павшего от руки господина Мазовецкого Маслова. , проживает в замке в Гоздаве. Красинский ловко связал польскую предысторию с темой вампира, купающегося в крови сменявших друг друга любовников, перенеся на родину трансильванскую легенду о графине Эльжбете Батории и символически поставив под сомнение идиллическую невинность славянского края, в которую так твердо верили классики.Замок Вильчка (около 1830 г.) предстает на этом фоне менее ревизионистской историей, что не означает, что староста Вильчека в Borderlands не скрывает своей мрачной истории. Сюжет раскрывает прочтение Замчиско в Отранто Горацием Уолполом, пионером английской готики: в отсутствие хозяина и законного хозяина соседи начинают злые потуги унаследовать его и руку старика, предварительно воодушевив старосту. тесть, крепкий пьяница и неудачник. Однако месть – это наслаждение богов...

    Замок мог указывать на заимствованную готику, и на самом деле Красинский, как и Мостовская до него, поддался западной моде и подражал местным условностям авантюрного романа. Однако вы можете видеть, как условности ломаются под превосходным пером, и произведение открывается для настоящего, а не просто условного, удивительного. Странность, то есть то, что, согласно теории Фрейда, «на самом деле не является чем-то новым или чуждым, но чем-то, что давно известно психической жизни, чем-то, что само отчуждалось от нее посредством процесса отрицания».Нечто когда-то знакомое, «самодовольное», одомашненное (как немецкое heimlich, отрицаемое затем приставкой un-), а потом вытесненное, забытое, но иногда возвращающееся, вызывающее страх. Что могло бы быть Unheimliche в польской истории ужасов? Подавленное прошлым языческого славянского края, как думает Мария Янион? Или шире, как указывает тот же исследователь: с тем, что является внечеловеческим, принадлежащим к непостижимой сфере смерти, что не может быть объяснено наукой или нейтрализовано религией? Нечто, превосходящее бинарное деление на живое и неживое.

    Стирание границы между живым и мертвым отныне будет типичным приемом экстраординарной литературы. Вне зависимости от того, идет ли речь о «настоящих», самосуществующих призраках или просто внушение, деформация человеческой психики, хранящая образы умерших и дающая им дальнейшую жизнь в загробном мире, — хорошо скроенная страшилка навевает тревога, вопрошание онтического статуса представляемого мира. Для многих польских авторов это был мир народного воображения, полный призраков по определению, поэтому неудивительно, что собиратели фольклора были вовлечены в сочинение удивительных историй, без рационализаций эпохи Просвещения.Такие люди, как Ян Барщевский и Роман Зморский. Первый собирал белорусский фольклор, второй - мазовецкий фольклор. Они оба превратили его в поэзию и прозу. Оба издали свои собственные популярные антологии. Барщевский - четырехтомный сборник сказаний под названием "Шлахчиц Завальня, или Беларусь в фантастических рассказах" (1844–1846), Зморский - Ходы и сказки народа Мазовии (1852), произведение более скромное по объему, хотя, вероятно, более утонченный с точки зрения литературы и снабженный программным введением, восхваляющим добродетели и долгую память славянского народа Мазовии.Это была Мазовия - варшавянин Зморский считал, что фольклористы пренебрежительно отнеслись к его краю. Применение «нетронутой чистоты и силы» искали в Татрах, Малороссии, Литве и Жемайтии, но и окрестности Варшавы «изобилуют произведениями, основанными на вере и общинных суевериях». Оба попали буквально. Рассказ Барщевского Кричащие волосы на голове, с фигурой демонического старого странника, смущающего юного наследника и властвующего над его поместьем, — удивительная пограничность.Сказки Зморского: Стрига, Побег, Спрятанное сокровище представляют собой красочную галерею мотивов ужасов. Здесь есть вампир, есть покойник, возвращающийся к своей возлюбленной, есть сокровища, спрятанные в фамильном склепе, и пляска смерти со скелетами, которая напоминает нам, что польская литература ужасов и тщеславное воображение имеют не только праславянские, но и корни барокко.

    Вместе с Юзефом Корженевским стихия города входит в польскую фантазию. Это связано с его биографией. Корженевский провел большую часть своей жизни в Варшаве и Харькове, и в городах он прошел долгий путь от романтизма к критическому реализму, от комедии нравов к сказочному социальному эпосу.Но что-то от его раннего увлечения «черным романтизмом» осталось в нем, хотя это, конечно, не был такой дикий и демонический романтизм, как у Зморского. Возможно, времена, когда Корженевский обучал юного Зигмунта Красинского и наделил мальчика удивительным воображением, или, возможно, чтение все более популярной Э.Т.А. Гофмана — достаточно того, что поздний роман «Угловой многоквартирный дом», написанный после 1850 года, следует яркой условности ужаса, хотя его посыл, как и подобает профессиональному учителю и директору гимназии, несколько дидактичен: memento mori.Однако они компенсируются наркотическим (рассказчик, в духе эпохи, принимает несколько капель лауданума), видением многолюдного варшавского доходного дома рядом с огромной площадью, удивительно крупного города для Варшавы середины -девятнадцатый век. И фигура проводника по этому странному миру, элегантная в лакированных туфлях, черном пальто и шляпе - фигуры ни барочные, ни зарождающиеся, может быть, только предвосхищавшие современность.

    Главный герой «Незримого» Сигурда Вишневского (1881) — тоже призрак; встреченный на улице, он напоминает пучок серого тумана, из которого доносится голос взрослого мужчины и с которым, если не с туманом, то больно сталкивается рассказчик.История, действие которой на этот раз происходит в Вене, сочетает в себе странность с гротеском и сатирой польской аристократии, разбросанной по Европе. Но главное здесь не аристократизм и его снобизм и браки. Граф Збигнев Опалински действительно попал в серьезную беду: в результате научного эксперимента его тело утратило свойства, позволяющие его видеть, и это не только поставило под сомнение его привлекательность на брачном рынке, но и сделало несчастным навсегда.Утрата «хроматических атрибутов» человеческого тела была первоначальной идеей Вишневского (несколько лет спустя эту же тему подхватил Герберт Джордж Уэллс), тем не менее сюжет повести прочно укоренен в традиции алхимических сказок, одно из главных направлений европейской литературы ужасов. Не менее важным, хотя бы упомянутым героем «Незримого» является некий профессор Дисколорис из Фрайбурга — экспериментатор, принадлежащий к той же гильдии ученых-шарлатанов, что и Виктор Франкенштейн из романа Мэри Шелли или злой оптик Коппелиус из «Пяскуна Гофмана».Дисколорис уже ученый и, кажется, верит (как и его несчастный невидимый помощник) в силу естественных наук, но граница между наукой и наукой о паранах, предполагает Вишневский, иногда так же размыта, как контур графа Опалинского с того времени, когда он не потерял всех хроматических качеств.

    Другие топосы, типичные для невероятных сказок, были использованы Константином Гурским в его «Библиомане» (1896). Сама декорация: расположенная на вершине лесистого Бескида, окутанная туманом, вдали от населенных пунктов, княжеская резиденция в Юзефполе, с большой библиотекой, полной старинных гравюр, возвещает страшную историю в традиционных декорациях, которая легко может превратиться в фильм ужасов.Но Гурский, социальный позитивист и сентиментальный поэт, не хотел пестрить жуткими или вампирскими темами. Для него был важен патриотический посыл, дискуссия о Польше эпохи Станиславова, размышление о ее падении и указание писателям на их обязанности по отношению к своим соотечественникам и родине (или аллюзивная полемика с писателями-современниками), и он написал свою короткую рассказ с таким намерением. И все же библиоман выходит далеко за рамки позитивистских схем не только благодаря своему искусно преданному настроению изоляции.В рассказе два главных героя: молодой библиотекарь Госцишевский, житель Юзефполя, историк, увлеченный работой над очередным произведением об эпохе Станислава Августа; старый Леонард Штремер, неожиданный новичок - эрудированный и ученый любитель, а также странник и свидетель бурной истории польской эмиграции. Между ними происходит удивительное. Загадочный Штремер методично, как автомат, просматривает гравюры XVIII века в княжеской библиотеке, чтобы найти лишь копию книги, которую должны были увидеть много лет назад, а теперь утеряли.Утомленный работой, Госцишевский, по-видимому, заражается своей одержимостью. Или он просто мечтает?

    Правильно - мечтать. Сон, обычно полный кошмаров, видений и плохих воспоминаний, всегда был важной темой неординарной литературы. Во снах или между снами (как в «Кармилле» Шеридана Ле Фаню) к человеку приходят вампиры, мертвецы рассказывают ему тайны, а сам он больше, чем наяву, сомневается в долговечности и основательности собственного существования. И наоборот, бодрствование кажется сном, чем-то весьма неопределенным, преходящим, сотканным из видений, которые не обязательно составляют связную историю, но обычно представляют собой опыт исключительной интенсивности.Сны нравились романтикам, положительно оценивавшим их, как и вообще измененные состояния сознания, и модернистам. Их привлекала связь между сном и смертью, как будто во сне был переход из этого мира в тот. Наоборот, блаженная нирванность снов привлекала людей, позволяя человеку оторваться от труда и житейской суеты и вознестись (или спуститься) к вечному абсолюту. Поэтому их живо интересовала связь сновидения с бессознательным, хотя, в отличие от Фрейда в «Объяснении сновидений», они были склонны придавать снам множество символических значений.Символы, как и сны, и скрывали, и обнаруживали подавленные желания, и должны были вести (как утверждал Зенон Пшесмыцкий, покровитель модернистов «Молодой Польши») в «бескрайние сферы», то есть туда, куда должен стремиться истинный художник.

    Похоже, что Болеслав Лесьмян много лет был поглощен взглядами Мириам, и, конечно же, в период творчества «Молодая Польша» он разделял многие из его метафизических интуиций и поддавался писательской манере современных модернистов. Об этом свидетельствует «Блуждающий Огник» (1904), второй из трех рассказов из серии «Легенды о тоске», с характерной фразой: «Листаю страницы старой книги — сон за сном, сон за сном».Сразу подчеркнем: автор «Гну» не великий Лесьмянин — поэт, который, опираясь на разные источники «удивительного славянского», будет вызывать в воображении Дусиолек, Сумерки или Снигробек, наполняя пейзаж своими чудовищами и народное воображение, а Лесьмян — декадентский символист под вывеской «Химер». Фонарь из тыквы — это, по сути, символистская сказка. Сон, выстланный небытием, здесь не столько, как в более поздних стихах (например, в Деревенском сне), чувственный материал, из которого сделан, вернее сон, наш мир, а в духе Молодой Польши - момент откровения истины, открывающейся «трансцендентному элементу»», то есть тому, что когда-то было вытеснено и что теперь возвращается.История чем-то напоминает Овальный портрет По (автора, которым Лесьмян восхищался и вскоре начал переводить): молодой человек с картины в старой книге, созерцаемый другим поэтом, идеальный, уставший от жизни обольститель и декадент, тоскующий для настоящей любви. Пуанта тоже в стиле По, а тем более Марселя Швоба (его символистская проза продвигалась в «Химере» Пшесмыцкого, даже имя женщины, Зявиона, напоминает имена главных героев Книги Монеллы) : возлюбленный, когда она, наконец, прибудет, она окажется такой же роковой женщиной, как и проводником в загробный мир.Не первая в нашей антологии, и не последняя.

    Символист Лесьмян был уже настолько выдающимся писателем, что умел стирать границу не только между реальностью и сном, или между миром и преисподней, но и между тем, что может быть сверхъестественным, и тем, что мысленно. Правда, библиотекарь Госцишевский из новеллы Гурского не мог быть уверен, что ему приснился Штремер, и что Штремеру еще не приснилась книга молодого поэта. Однако поворот Лесьмяна к психическому, столь характерный для литературы ужасов позже готического романа, привел к особенно интригующим эффектам, хотя это произошло в основном в поэзии - в стихах из томов Łąka и Napój cienisty.Невероятное может быть признаком сверхъестественной реальности, но не обязательно — оно может скрываться в воображении и всплывать из мрака истерзанной психики. Лесьмян хорошо это знал и смог описать, что мешало ему верить в призраков, интересоваться парапсихологией и медиумизмом (еще одно увлечение Мириам) и участвовать в спиритических сеансах. Этот последний интерес он разделял с Владиславом Станиславом Реймонтом, который в молодости поддался спиритизму и остался верен ему до конца своей жизни.

    Если бы не спиритизм, Реймон, вероятно, не писал бы невероятных рассказов, довольствуясь реалистической прозой и углубляя социальный анализ своих персонажей. И все же Реймонта привлекала невероятная тема, отсюда и роман «Вампир», испорченный вездесущим оккультизмом и приукрашенный мудростью Востока (Лесьмьян тоже был одержим тайным знанием, тогда Грабинский так портил свои романы), отсюда и роман «Вампир». рассказы, написанные в первые годы 20 века во время его пребывания в Бретани, являющейся, можно подумать, трамплином от Крестьян, и пропитанные ужасом, странностью и тревогой существования.«Странная сказка» (1908) на фоне написанного романтиками и модернистами кажется вполне доброй. Янека, польского эмигранта в Париже, несколько раз навещает близкий друг Кароль. Он ведет себя странно, как будто его пожирает неизвестная болезнь. Более того, он превосходит ужасную мертвенность, которая — кроме того факта, что Кароль не живет в Париже, поэтому неизвестно, почему Янек встретил его на парижской улице — вызывает неподдельный ужас. Начало безумия Янека или психический эффект? Во время последней встречи Кароль даст ответ Янек, но надежна ли она? Другими словами: Кароль, блуждающий по городу, мертвец, вернувшийся возвестить, что есть жизнь после жизни, или просто след старой памяти, появившийся в момент тоски?

    Парапсихологическую загадку, но с криминальным сюжетом, предложил и Антони Ланге в своем рассказе «Ребус» (1912).Его герой, Фульгиенты Трзон, подозревается в убийстве некоего Яна Сендзяка, мужа бывшей возлюбленной. Вещественные доказательства против него очевидны, опять же алиби Стэма сильное: вечер убийства он провел с друзьями, играя в карты и составляя любимые ребусы. Разве что один из них был найден в доме потерпевшего... Как прозаик Ланге был в первую очередь писателем-фантастом, но, как и положено переводчику Гофмана и Майринка, пробовал свои силы и в терроре, свободно смешивая жанры.В Ребусе очень мало фантазии, любовь Трзо к зашифрованным сообщениям делает его родственником Уильяма Леграна из романа По «Золотой жук», но то, что с ним происходит, является психологической проблемой, на первый взгляд похожей на ту, которую анализировал Роберт Льюис Стивенсон в Доктор Джекилл и мистер Хайда, хотя, как выясняется, совершенно разного характера, до конца окутаны дымкой тайны.

    Тему психологического происхождения невероятных явлений еще больше углубил Фрэнсис Мирандола.Главный герой рассказа «Улица Дзивна» (1919), молодой телеграфист по имени Франек Грей, слышит дома странные звуки. Его кран — по крайней мере, так он укладывается в голове Фрэнка — использует азбуку Морзе. Объявление: «улица Дзивна, 36». Зашифрованное послание из потустороннего (этот мотив мы можем найти в нескольких железнодорожных рассказах Грабинского, а затем и у Лема) или «всего лишь» сигнал измученного работой мозга, придающий «смысл» капающим каплям? Мы не обретем уверенности ни в доме Франка, ни во время его галлюцинаторного побега в город, напоминающий, немного напоминающий Прагу в Майринке, человеческий разум в состоянии полного истощения.Мы не случайно упоминаем Майринка. В эклектичном творчестве Мирандола, особенно в его невероятных и фантастических рассказах, собранных в книге «Тропи», встречаются все мотивы модернизма и мана Молодой Польши. Мирандола был увлечен спиритизмом и парапсихологией, любил мистику Востока, особенно модный на рубеже веков индуизм, но как писатель был открыт новым эстетическим течениям, особенно экспрессионизму. Свидетельство тому — рассказ «Дола» (1919). Во время путешествия, полного восторженных видений (мистический пейзаж Татр словно взят из Мичинского), молодой человек встречает таинственную черноволосую женщину по имени Дола.Дола охраняет небытие, устанавливает время, завершает и решает судьбу человека и ведет в загробную жизнь. Пока это не только мечта уставшего туриста. Экспрессионистская манера повествования не позволяет ее разрешить, но решение и не нужно, на этой неопределенности и держится прелесть рассказа и его ужас.

    Мастером искусно сеять тревогу в читателе был Стефан Грабинский, пожалуй, самый значительный автор невероятной польской прозы ХХ века. Он, подобно Лесьмиану, Ланге или Мирандоле, был увлечен тайными знаниями и магией Востока, читал Поэму, изучал психоанализ и виталистическую философию Бергсона, верил в медиумизм, телепатию и гипноз, которые до его рождения были научно исследованы. и продвинутый во Львове польским пионером экспериментальной психологии и эзотериком Юлианом Охоровичем.Вслед за Уильямом Джемсом он верил Грабинскому в онтологический плюрализм, после Бергсона - склонялся к динамической концепции бытия, а его яркая религиозность и чтение романтиков (особенно Словацкого) укрепили его веру в примат духа над материей. Эти взгляды, подкрепленные их собственными метафизическими интуициями (за исключением взглядов на материю, не далеких от тех, которые окажутся важными для Бруно Шульца, который на пять лет моложе), выросли в той же австро-венгерской атмосфере, где иррационализм встречался с естественным наук), картина действительности.По Грабинскому, оно состоит из параллельных, автономных измерений, пространств и периодов времени, которые иногда накладываются друг на друга и проникают друг в друга, вызывая у человека страх и изумление или чувство возвращения к чему-то знакомому. Это было, по сути, оптимальное мировоззрение для автора страшилок, но Грабинский добавил к нему кое-что еще. Удивительное, безумное, мрачное или просто загадочное в нем помещено в программно обыденном, провинциальном пейзаже, лишенном тропической экзотики, столь важной даже для воображения Виткация.Мертвые у Грабинских, немного похожие на Лесьмяна, живут сразу за железной дорогой, за лесом, в господском доме или в крестьянской избе, призраки появляются в будках лайнеров у неважных железнодорожных путей или на темной улице в пригороде. Его герои, за исключением разве что демонических женщин, а их в прозе Грабинского несколько, имеют обыкновенные, большей частью плебейские фамилии; реальность, как и психика, деформируется в необычных или даже рутинных обстоятельствах, таких как управление движением поездов или работа пожарной команды.Только нагромождение этих элементов: имен, мест, профессий, как бы взятых из реалистического рассказа и иногда противопоставленных истинно лесьмовскому характеру, дает тревожный эффект, ни мечтательности, ни лихорадочных галлюцинаций, ни впечатления смазанности и полиморфизма. бытия, которые составляют странность бытия.

    Выбор текстов из такого богатого и разнообразного рассказа всегда будет произвольным, потому что цель состоит в том, чтобы представить Грабинского как можно более оригинальным, интригующим и наводящим на размышления (по крайней мере, иначе, чем в рассказах По или Стивенсона, таких как «Проблема Челавы, Кочанка Шамоты или В доме Сары), и в то же время - как-то созвучно с другими рассказами из антологии.Прекрасное в духе рассказа «Молодая Польша» «Чад» (1919) идеально вписывается в формулу, которую неблагосклонный к Лесмяну критик дал его «Лонке»: «чувственный мистицизм и демоническая похоть». На самом деле Чад — это демонически-эротическая история. Странник Ожарский попадает в метель в одинокую гостиницу. Хозяин, угрюмый, отталкивающий старик, обменивается в комнате Ожарского с юной соблазнительной девушкой, которая в ночь любви - действительно или больная, отравленная испаряющимися парами воображения Ожарского? - снова принимает вид старой развратной ведьмы...Пойнта, во вкусе современности, удивительна, но опять же не позволяет решить, что здесь галлюцинация, а что вмешательство нечистых сил. Похожая дилемма возникает при чтении «Блуждающего поезда» (1919), рассказов из железнодорожной серии. Для Грабинского железная дорога была иконой современности, изобретением технологии (в остальном не такой уж новой), настолько дерзкой, что была демонической, и в то же время частью галисийского пейзажа, укрепляющей (как в Диккенсе «Незнакомец») его «готический характер». Ошибочный поезд лучше всего сочетает в себе два аспекта ужаса: вокзальный (на этот раз речь идет о шумном, тревожном вокзале в Хореке) и тот, который вызывает «демон движения», давший название всему циклу.С некоторых пор на линиях государственных железных дорог ходит лишний поезд, «нарушитель без патента и допусков». Он мчится вперед, преследуемый неведомой силой, не узнает ни лайнеров, ни семафоров, проникает в другие поезда, не вызывая столкновения, но безумно задев пассажиров. Что здесь психологического, а что на самом деле исходит из другого измерения - Грабинский не раскрыл. Возможно, он сам не знал, а может быть, он понимал, что две сферы не обязательно должны рассматриваться отдельно.

    Свои романы, как уже было сказано, Грабинский испортил оккультизмом и восточной демонологией, доказав, что при серьезном отношении тайное знание скорее вредит, чем способствует странному настроению.Вацлав Филоховский создал литературу, возможно, менее амбициозную, но в интересах себя и своего рассказа он использовал моду на Древний Египет. Египтомания, как известно, началась с египетской экспедиции Наполеона, сопровождавшей европейскую культуру, особенно французскую и англосаксонскую, на протяжении всего девятнадцатого века, выражаясь в поэзии, архитектуре, парковой и надгробной скульптуре, графике, ювелирном искусстве и мебели, как красочное помимо игр аристократии и свободно связываться со всевозможными эзотерическими учениями и ритуалами различных тайных обществ.Мода на Египет, египетскую мудрость и эстетику под знаком пирамиды и скарабея не обошла стороной и Польшу, наиболее ярким примером которой в литературе является фараон Болеслав Прус. Во Второй Польской республике он снова возродился. Это сопровождалось перепроизводством оригинальных и переводных книг в области магии, спиритуализма, гипноза, метемпсихоза, а также религиоведения и археологии. Филоховский знал об этом, подарив читателям нашумевший рассказ «Амулет Осириса» (1922) и не скрывая, что речь идет лишь об экзотических украшениях.Шпионско-криминальная головоломка с египетской тематикой, действие которой происходит в Варшаве, вкусна, однако касается высших аристократических и военных сфер и состоит из приятного сюжета с острыми ощущениями из давно ушедшей эпохи.

    Вместе со Станиславом Балиньским мы снова покидаем Варшаву, чтобы вернуться в Пограничье. Название рассказа «Конец семьи Ясн» (1924) отсылает к Холокосту в доме По Ашера, объявляя тему и настроение. По приглашению своего друга, поэта Зигмунта, рассказчик приезжает на короткие летние каникулы в усадьбу Ясне, расположенную среди лесов.Особняк, рекламируемый в городе будущему гостю как аркадия в окружении сказочной природы, явно приходит в упадок, а его обитатели — Зигмунт, его родители, сестра Марта и три старые тетушки — ведут себя более чем подозрительно, по крайней мере, так, жил в бездне сна. В общем, здесь все сонное, и двор, и сад, полный необычных цветов, смазанных, словно отложенных на какой-то отрезок времени, размер которого определить невозможно. Повсюду вторгается цивилизация, полным ходом идет вырубка деревьев в лесу, а оторванные от настоящего феи, напоминающие кукол, садятся за полдник.Балинский, землевладелец с обширными связями, смог идеально передать атмосферу пришедшей в упадок приграничной среды обитания, возможно, предчувствуя конец своего собственного мира. Еще он снабдил свой рассказ одной характерной деталью: до Ясного можно доехать поездом. Железная дорога, как раньше у Грабинского, а вскоре и у Шульца, служит средством передвижения в загробный мир (или, если угодно, в мир лихорадочных галлюцинаций), оставаясь при этом единственной связью с упорно реальным - с движение к будущему и к жизни.

    Оригинальная мысль Грабинского о том, что железная дорога, будучи чистым движением, воплощает в себе динамическую природу всего существа, дала толчок другим писателям-ужастикам, взявшим от автора «Машиниста Грота и Дзивны Стации» не только динамизм, но и темную сторону железные дороги, или шире - техника. Конечно, страх перед неконтролируемым техническим прогрессом и человеческой беспомощностью перед собственными изобретениями, такими как летательные аппараты или роботы, не был чем-то новым в третьем десятилетии 20 века. Его темные стороны были раскрыты несколькими десятилетиями ранее, например, Жюлем Верном, который был чрезвычайно популярен в Польше, а Герберт Джордж Уэллс также добавил свои.Грабинского меньше интересовала критика техники, чем ее обольстительный демонизм. Железная дорога была непредсказуемой стихией и, как таковая, источником ужаса. Но на этом мир изобретений не заканчивается. Ежи Соснковский — первый из представленных здесь писателей, поместивший странность не на землю, а в небо, используя более новое изобретение и окруженный бесспорно романтической аурой — авиацией. В «Лоте в подземном мире» (1926) не так много техники, но небо буквально становится землей мертвых, и не только в возбужденном воображении несчастного пилота Рисио.Потому что дело не только в воображении. Пилоты и пассажиры действительно отсутствуют. Подводят технологии, подводят человеческие навыки или включается сверхъестественный фактор? Как говорить об этом? Более длинный рассказ «Дух белой вершины» (1926) представляет собой рассказ о необъяснимых авиакатастрофах и мифах и суевериях, сопровождающих «воздушное плавание», как попытку вербализовать самую суть удивительного, а точнее показать невозможность такой вербализации. Назовем ли мы ее проклятием небес, чудовищем, духом белой вершины или таинственной тенью, она всегда ускользает, оставляя людей с навязчивой тайной и предчувствием.

    Такое неопределенное чувство надвигающейся беды преследует пассажиров большого круизного лайнера в рассказе Мечислава Смолярского «Последний танец на корабле «Макабер» (1928). Путешествие из Колобжега по Балтийскому морю к норвежским фьордам только началось, вечеринка с шампанским с джаз-бэндом и алкоголем еще не началась насовсем, а то и сё среди пассажиров и матросов предчувствует скорый конец круиза, зная, что он не будет счастливого конца. Само название корабля вызывает законную тревогу, провоцируя рассказы о призраке, который преследует людей в минуты наибольшего волнения с музыкой и танцами, предсказывая худшее.Смолярский, поместив действие в современную ему эпоху, то есть в сумасшедшие двадцатые, умело соединил атмосферу, известную по рассказам выживших на тонущем «Титанике», с вымышленной идеей из «Алой маски смерти» По. В то же время его катастрофичность имеет явно антивоенный смысл: таинственный призрак родом из берлинского кабаре не меньше, чем с полей сражений Великой войны, и уж точно еще не сказал последнего слова.

    Популярный обозреватель романа Юзефа Релидзиньского «Приключение Губерта Погода» (1928) отправляется навстречу смерти совершенно в другом стиле.Читатель узнает в начале рассказа, что мужчина мертв, потому что прижег револьвер себе в висок. Остальное откроется при чтении дневника, охватывающего последние пять дней жизни журналиста. Он доверил дневник другу по погоде, и последний распечатал его. Если верить его другу, Уэзеру, бабнику и неудачнику, проводившему вечера в фешенебельных варшавских ресторанах, был трезвый человек, избегавший возбуждающих средств, он не верил ни в спиритизм, ни в метемпсихоз, и все «тайные знания» вызывали у него отвращение.И все же именно его встретило необыкновенное приключение, которое он сам сравнивал с рассказами Гофмана и По. Кто была та женщина, которая в тот злосчастный день принесла с Малой Земяньской непогоду? Ее судьба, личность и обувь из прошлого сезона скрывают ключ к разгадке тайны и позволяют обозревателю погрузиться в свое искаженное «я». В Варшаве Релидзиньского Варшава разделена на две сферы: поверхностный, блестящий город пабов и редакций и город скрытых желаний, постыдных стремлений и призраков прошлого.Странность, как у Грабинского, рождается, когда оба измерения пространства-времени начинают переплетаться. Местом, где они полностью растают, будут Старые Повонзки.

    Когда мертвые не приходят одни, их можно отозвать. Именно это и сделали участники сеанса в рассказе Юзефа Тышкевича «Шоны» (1929). Их усилия засвидетельствованы капитаном Александром Згурным, героем польско-большевистской войны, когда дело доходит до призраков - неверие. Поддавшись на уговоры друга, убежденного спиритуалиста, Згурный позволяет затащить себя в салон жены директора Веклеф, где некоторое время вызывали призраки известных людей.Там его ждет очень неприятное приключение. Граф Тышкевич был глубоко религиозным, консервативным католиком, и Шонс писал как предостережение от пагубных последствий моды на паранормальные явления, несовместимые с учением Церкви. Но в его рассказе позволено увидеть и другое: сатиру на поверхностный буржуазный интерес к невероятному предмету. Среди гостей директора только два человека - друг молодого офицера Наварски и конферансье доктор Лонговский - искренне охвачены спиритизмом и хотят исследовать его с научной точки зрения.Для других вызов призраков — это сезонное развлечение, еще одно модное времяпрепровождение для развеивания скуки или повод для социального флирта. Згурный также относится к просмотру как к курьезу, поэтому игнорирует предупреждения другого своего друга, набожного католика Глебича. Между тем призраки рассчитывают, что их будут воспринимать всерьез или, по крайней мере, с уважением, и иногда дают нам знать.

    Неизвестно, верил ли Януш Мейснер, профессиональный пилот и самый популярный польский авиационный писатель, в призраков.К рассказам об авиакатастрофах, необъяснимых совпадениях и таинственных атмосферных явлениях он, безусловно, относился серьезно — как раньше Соснковский, а много лет спустя Лем со своим пилотом Пирксом, чтобы размышлять об ужасе в небе и исследовать психику людей, которые каждый день сидят за штурвалом самолетов. В 1930-е годы авиация все еще была изящной декорацией для страшилок, и Мейснер охотно использовал ее, в полной мере опираясь на идеи Грабинского (чего он не скрывал).Такова история Дзивного пассажира (1931), которая повторяет историю, известную из Смолуха Грабинского. Нервный пилот Боруня, летающий на внутренних пассажирских линиях, верит в судьбу: лишнего пассажира, появление которого на борту каждый раз предвещает серьезную аварию, вынуждающую Боруню совершать аварийную посадку в рискованных условиях, обычно вопреки правилам. Его мания настолько тягостна, что начальство отнимает у него штурвал и переводит на должность радиста. Но Борунь знает свое... В свою очередь, в рассказе «Ангар № 7» (1932) Мейснер использовал мотив дома с привидениями. В ангаре, где хранятся обломки и части разбитых машин, который по праву называют моргом, пугает. Туда забрел призрак погибшего пилота или призрак идет с близлежащего кладбища? Или речь идет о каком-то неизведанном свойстве времени? Вот одна дождливая ночь, два ее эпизода накладываются друг на друга, а потом все начинает бежать как сумасшедшее.

    Сон, граница между жизнью и не-жизнью, неопределенность существования, вытесненный кошмар или желание, смерть и мир мертвых - авторы литературы ужасов всегда обожали эти темы, смешивали их в разных пропорциях, разнообразно возбуждая воображение читателей.Не менее важной, а иногда и более важной для них оказалась проблема времени. Лесьмян, Грабинский, Ланге, Реймонт и Мейснер рассматривали время как источник и материал того, что удивительно и, возможно, сверхъестественно. Этот список должен быть расширен Бруно Шульцем. Укорененный в модернизме, классической литературе и Библии, а также в естествознании и психоанализе, Шульц не пренебрегал традициями спиритизма и удивительными историями. В молодости он был эзотериком, по стопам Гёте, Гофмана и немецкого ужаса с его гомункулами и автоматами, рассматривал проблему искусственного человека (о чем свидетельствует «Трактат о манекенах» и «Кабинет восковых фигур весной») и исследовал тайну жизни после жизни.Однако, в отличие от Грабинского, он искал проявления не в духе, а в бесконечно плодородной и пластичной материи, которая, принимая все новые формы, поддерживает жизнь. У Грабинского и Шульца были схожие взгляды на природу того времени. Шульц также верил в существование параллельных измерений и плоскостей пространства-времени и в возможность их наложения и взаимопроникновения. Для описания этого феномена он использовал не очень далекую от Грабинского метафору: мейнстрим времени имеет свои дикие «боковые ответвления», «немного незаконные и проблематичные», позволяющие им дистанцироваться от другой реальности, живущей в слепую колею. .Именно на тупиковом пути, который в рассказе о Демоне Движения (наверняка Шульц его помнил) является в равной степени «боком, презираемым ответвлением рельсов, одинокой ветвью пути», и страной мертвых .

    Санаторий под Клепсидрой (1935) по причинам, изложенным выше, кажется наиболее «готической» повестью Шульца, а потому вполне заслуживает место в антологии ужасов. Характерно, что их открывает железнодорожный мотив. В творчестве Грабинского железная дорога олицетворяла порыв жизни, в рассказе Балинского о дворе семьи Ясных она была связующим звеном между тем и тем миром.Шульц совмещал две функции, но в соответствии со своим мировоззрением переворачивал дело. Его жизненный порыв обычно регрессирует и замедляется, сосредоточившись на возвращении в детство. В санатории «Песочные часы» возвращение назад равносильно путешествию в загробный мир, в мир особого характера: не столько, как это бывает в фильмах ужасов, параллельный реальности живых, сколько запаздывающий, как списанный поезд. что все еще катится по инерции по заросшей дорожке.В таком подземном мире — если верить доктору Готарду, специалисту по весьма подозрительным манипуляциям со временем, а заодно и начальнику спального заведения, куда отправился торговец Якуб, — можно реактивировать прошлое или, по крайней мере, некоторые из них. его аспекты. Например, появление жизни. Просто видимость, потому что время, которое Готар предлагает клиентам, «совершенно изношено, изношено людьми, во многих местах изношено и негерметично, прозрачно, как сито». Фабрика Готара — это вклад Шульца в польскую литературу ужасов — представляет собой пыльную свалку, притворяющуюся больницей.Дом с привидениями. Таким домом окажется сухогруз «Кориолан», а точнее ветхая рухлядь, на которой пилот «Пиркса» полетит с Земли на Марс.

    Поклонников Станислава Лема вряд ли удивит его присутствие в антологии польских удивительных историй. Будучи приверженцем традиции позитивистского натурализма и основательно начитанным в области естествознания, Лем в своих произведениях чрезвычайно охотно использовал образцы и топосы из популярной или считавшейся «легкой» литературы — приключенческих романов, любовных романов, детективов, колонок, а также классическая литература ужасов.С этой точки зрения «Расследование» оказывается рассказом о неудачных экспериментах по некромантии, «Дневник, найденный в ванне» — ужасом в лабиринте. А Солярис? Разве это не роман о доме с привидениями, помимо других преимуществ? На самом деле, Лем, хотя иногда и с горечью отзывался об ужастиках как о развлекательной литературе и дешевой метафизике, сам продвигал ужасы, ведя серию «Рекомендует Станислав Лем» в Wydawnictwo Literackie. В него вошли, среди прочего, его подборка рассказов Стефана Грабинского, книги которого Лем знал с детства во Львове.

    Грабинскому, кроме того, были обязаны несколько идей для художественной литературы, например Терминус (1961). Читатели услышат эхо «Сигналов», рассказов о погибшем телеграфисте на линии Домброва-Глашув, который предупредил о надвигающейся катастрофе. В Терминусе Лем изменил порядок событий. Робот Терминус, входящий в состав оборудования «Кориолана», не предвещает никакой катастрофы, наоборот, он оказывается единственным свидетелем последних мгновений предыдущего экипажа корабля, столкнувшегося с торрентом «Леонид». девятнадцать лет назад.Что такое память робота? Контент, хранящийся в его электронном мозгу, или просто условный рефлекс, заставляющий его автоматически повторять набранное Морзе содержание разговоров умирающих космонавтов? Или эхо корабельных вибраций, хранящееся между шпангоутами гигантского корпуса? Как бы то ни было, она возвращается как Unheimliche — прошлое, которое тщательно вытеснялось в течение нескольких лет. В клаустрофобных, неприятных интерьерах «Кориолан» грохочет звуком не одной минувшей трагедии, которую просто невозможно забыть.По сравнению с «Терминалом» рассказ Ийона Тихи III «Из воспоминаний» (1961) кажется почти гротескным. Однако это гротеск, восхитительно использующий двойную тему, хорошо известную в литературе ужасов. Профессор Зазул, специалист по синтезу белков, создал собственного близнеца. И как это бывает в алхимических легендах, гомункул быстро превзошел своего создателя. И тут как голем он показал себя с худшей стороны. Но в этом прелесть удивительных историй.

    На этом мы остановимся.Но поскольку мы начали с Адама Мицкевича, следует добавить одно замечание. Это издание предназначено только для коротких рассказов. Это, в свою очередь, означает, что он не включает большую часть невероятной польской литературы, а именно поэзии. В том числе и авторами представленной антологии. Свитезянка и Дзяди Мицкевичи; Миндове, Крул-Дух и Мазеп Словацкого; Мария Мальчевски; Замок Каневских Гощинских; Леслав Зморски; драмы Выспяньского и большая часть поэзии Лесмяна... В польской поэзии так много готики, как импортной, так и родной, часто высочайшего качества, что она заслуживает отдельного изучения. Без него панорама польской литературы ужасов будет далеко не полной.

    Анна Мостовская

    Страх в замке

    Настоящий роман

    .

    Анна Мостовская (ок. 1762 - ок. 1811)

    Писательница, переводчик, автор утраченных пьес. Она родилась в Литве в семье Радзивиллов. Ее вторым мужем был издатель и политик Тадеуш Мостовский, поклонник Просвещения и знаток французской литературы.Последнее десятилетие 18 века Мостовская провела в Германии, Италии и Франции, где и познакомилась с модным готическим романом. После разрыва бурного и неудачного брака и возвращения в родной город Заслав она начала переводить французские и немецкие рассказы и писать «для развлечения и нравственного наставления» собственные оригинальные и перефразированные произведения, которые в 1806–1806 гг. 1809 г. были опубликованы в издательстве Юзефа Завадского в Вильнюсе. Это были среди прочих Здесь представлены «Статуя и Саламандра» (перевод произведения Кристофа Мартина Виланда), «Милость и Психея» (по мотивам Апулея), исторические романы Матильды и Данило, «Замок Конецпольски», «Астольд» и повесть «Страх с Замечком».В течение многих лет ее игнорировали и осуждали как автора традиционных сентиментальных романов и подражателя иностранной моды, сегодня она считается пионером польской готической литературы.

    .

    В человеке есть что-то, о чем нельзя догадаться и что побуждает нас хотеть приобрести сверхъестественное знание. Все, что мы не можем понять, имеет для нас непреодолимую притягательность. Так как ночные сумерки покрывают небо, и длинные тени сквозь неясное сияние, которое отбрасывают звезды, кажутся возникающими на земном пространстве, но наше воображение показывает нам тысячи маршей, не имеющих никакой сущности.Нам кажется, что мы видим, мы слышим, и когда мы добираемся до корня дразнящей причины, мы с сожалением узнаем, что в этом нет ничего сверхъестественного. Большинству представительниц женского пола приписывают это влечение к доверчивости ко всему, что забавляет их своими яркими фантазиями. Но это не так — люди не освобождаются от этого — все человечество подвержено этой ошибке, если ее можно назвать ошибкой. Скорее следует думать, что наша душа постигает существа, на которые не могут воздействовать наши чувства, и что поэтому неуверенно догадаться, что ее материальная оболочка мешает ей обеспечить себя тем, что она может сейчас принести; что этот вывод находит свое место в головах мужчин, а также в головах женщин.Вещь слишком определенная, даже в тех, кто претендует на самые смельчаки и хочет сыграть роль даром. Несколько лет назад со мной была предпринята попытка - она ​​доказывает, что люди, какого бы пола, возраста и разума они ни были, все страдают одной слабостью и все всегда будут верить, когда найдут способ узнать, что они из себя представляют сверхъестественное. они взяли, однако, естественное событие.

    Я был в деревне с двумя людьми, любившими понимание и знание, но такими разными характерами, что ни в чем не могли договориться.Для них это был неиссякаемый будильник. Так как люди живы и им может быть жаль читать их прозвища и быть упомянутыми в этом инциденте, я скрываю их имена, давая им другие имена. Идалия — так я назову свою спутницу одиночества — девственница, полная понимания и приятности, тысячи талантов. Эдмон — человек меланхолического характера, сведущий в прекрасных науках, превосходный рисовальщик и прямо-таки честный — вот люди, которые, прожив со мной полтора года в деревне, составили мне компанию.Их неприятие своего характера добавляло мне удовольствия, потому что их непоследовательный образ мыслей нарушал их печальное молчание. Мы часто злились на Эдмонда, когда он утверждал, что наш пол нельзя использовать для хранения секретов, что мы боимся сверхъестественных вещей и верим в ложь, и что мы никогда не завершим ни одно начинание. Я не знаю, как долго он продолжал бы обсуждать такие приятные для нас вещи, если бы обыкновенное приключение не прервало в свое время этот род разговоров и не утомило его до того, что он забыл все, что с ним до сих пор случилось.

    Расположение моей квартиры дикое, кажется, именно здесь мрачная фея обустроила свое излюбленное место обитания. Леса, которым, кажется, нет конца, горы, озера и два старинных замка: один на острове, среди озера, давно превратился в унылый монастырь, другой стоит на цветущем лугу, деревья и разные растения обвили эти древние памятники тех, кто в этом месте правил под именем князей З...ч - так называется село, которое раньше было столицей этой страны.Этот замок возвышался на холме. Едва можно найти следы, что раньше там были стены, высокие насыпи с густой рощей, и как будто мастерство работало, то, что раньше было местом двора, осталось свободным, и только что касается украшений, деревья выросли кое-где только два входа в это место с одной стороны видно маленькое поле, а за ним темный лес, с другой видно только большое озеро и высокую башню, на которой колокола, иногда издающие печальный звук, усиливают меланхолию, которую выражает это место.

    Там, с того времени, когда мне суждено было жить в этой деревне, она всегда была моим любимым местом, где я любил отдыхать после долгой прогулки; Я построил там убежище, которое может защитить меня от бури или дождя, когда время читать или потреблять мои мысли слишком долго в этом месте, ненастье захватывает меня. Пробыв там много раз, прошлые века блуждали в моих мыслях, много раз, увлеченный моим горячим воображением, мне казалось, что я вижу блуждающие тени древних обитателей этого некогда обитаемого места и ныне столь заброшенного.Но вскоре необыкновенное событие превратило в реальность мечты любителей отправиться в это уединенное пристанище. Однажды, по своему обыкновению, я отправился с книгой в то место, которое все жители до сих пор называли Замком, и, поскольку утро было таким прекрасным, я приказал принести туда мой завтрак. Взяв его, мои слуги ушли, и остался я один; Я долго читал и, увидев на солнце, что полдень уже прошел, начал было идти домой, когда увидел рядом с собой холостяка верхом на лошади.Это Эдмон, вернувшись с прогулки и не застав меня дома, догадался, что я, должно быть, остался в Замке, и пришел туда. Я встал, он хотел спрыгнуть с коня, но стон, который словно из-под земли вырвался между мной и конем, остановил его на коне, и он приковал меня к земле... это было напрасно ; мы пробежали весь лес, была уже половина сентября, опадала листва, нам было хорошо видно огромное поле, которое окружает это место, напрочь лишенное в тот момент стихии, и хотя все было хорошо видно на ладони нашей рука, мы даже не видели летящей птицы; тишина воздуха не позволяла ветру, дующему между деревьями, издавать хоть какой-нибудь звук.Молчали колокола, соблюдался полуденный час обитателей дома для еды, и никакая причина, несмотря на все старания и выводы, не могла подсказать нам, от чего этот страшный и страшный стон, в котором мы не могли сомневаться, возник от земля почти из-под ног, могли бы сделать. Мы вернулись домой, очень взволнованные этим событием, Эдмон долго искал физические причины этого, и в конце, хотя и признался, что не смог их найти, согласился с нами, что должно было быть что-то, что мы не заметили, но что то же самое будет повторяться, и что, может быть, мы снова сможем лучше уловить то, чего не могли понять до сих пор.Весь день и до поздней ночи мы говорили о различных приключениях, а также о непонятых, такие разговоры приводили к рассказыванию различных романов о страхах, Эдмон, по своему обычаю, отрицал существование неразрушающихся чувств, утверждая, что все происходит естественным образом, только нужно хорошо делать землю. Идалия согласилась с истинностью этого вывода, я считала, что могут быть существа, не взывающие к нашим чувствам, и привела, например, события истории, оставленные нам как: призрак Помпея на африканских берегах, когда ему явился Гений Рима и явился Бруту; то, что Плиний доказывает о своем рабе, нравится многим другим.Но мое прежнее произношение было напрасным — Идалия и Эдмон впервые согласились друг с другом и попытались противоречить моему мнению, я остался с ним надолго, и так мы расстались. На следующий день каждый из нас как будто забыл о том, что произошло, и о том, о чем мы так много говорили.

    Через несколько дней я увидела Эдмона очень растерянным, он интересно обыскал все комнаты и квартиры, он как будто считал людей и выяснял, не ушел ли кто из домохозяек, но он нашел их всех на месте , каждое порученное ему дело было выполнено, он также очень интересно осведомился, не прогуливался ли кто-нибудь в Замке, несмотря на то, что проходил мимо, но что там никого не было, что никого не видели, было обычным ответом.Мы хотели знать причины этого более своеобразного расспроса, Эдмон сначала отказался нам объяснять, но, не выдержав его восхищения и, может быть, даже страха в себе, сказал нам:

    - Помните, дамы, как несколько дней назад несколько стоны, слышимые в Замке, которых мы не могли узнать, занимали наши головы, дамы, вы как будто забыли об этом, но со мной было иначе, я хотел угадать причину этого и по этой причине я ходил в это место каждый день, но я ничего не слышал или видел, сегодня утром, ведомый тем же звонком, я вошел в ту рощу, когда прямо перед собой увидел человека, сидевшего в шалаше.Вид у нее был такой, что я был убежден, что ни один из вас, милорд, не может быть, если только я оставлю вас обоих в моих комнатах. Эта фигура держала на коленях большую черную книгу, она, казалось, усердно читала, была покрыта с головы до ног темным бархатом. Восхищение и любопытство заставили меня поспешить к ней, но шорох моих шагов прервал ее чтение, она повернулась ко мне, встала, серьезно сделала несколько шагов и скрылась в кустах. Я был очень близок к ней, но не схватил ее, а между тем нигде не мог найти или долго искал.

    Идалия громко расхохоталась, и я сжала руки.

    «У тебя была лихорадка, — сказал я ему, — потому что ты видел привидение, но ты всегда отрицаешь, что привидения существуют».

    Обиженный оскорблением Эдмонда на смех Идалии, он ничего не сказал, а ушел с хмурым лицом и весь день ни с кем не разговаривал. Вскоре после того, развлекшись, по своему обыкновению, в том же Замке, выходя из него, я забыл свою книгу и, застав Эдмона в своей гостиной, попросил его пойти за ней, что он немедленно и сделал, но через несколько часов он вернулся оттуда; Его замешательство было настолько велико, когда он вернул мне мою книгу, что я спросил его, не болен ли он и не встретил ли его дух, который снова приветствовал его в этом месте.

    - Шутка, госпожа, - говорит он мне, - но уж слишком уж точно в этом месте происходит что-то сверхъестественное, когда он взобрался на холм, но тут я вижу белую фигуру, которая как будто не касалась земли, стоя передо мной, в том месте, где ты выходишь из Замка на другую сторону; знаете, от точки входа до точки, откуда можно выйти, считается сто тридцать шагов. Фигура стояла там, я прекрасно видел все ее колено, казавшееся почти прозрачным и покрытым тонким белым бархатом; как только прошло первое восхищение, я быстро побежал к ней, и когда я был на полпути, фигура серьезно повернулась и очень медленно исчезла.Я потратил на его поиски несколько часов, но так же, как и в первый раз, тщетно пытался найти причину столь необычного спектра.

    - Ты болен, бедный Эдмон, - ответил я с жалостью, - я читал в одном немецком журнале, что некий человек, очень ученый, давно видел тысячи фигур, которых никто не видел, он думал, что они приветствуют его , разговаривают с ним и дают ему советы; в этой компании он видел и мертвых и живых людей, которых очень хорошо знал и никогда от него не видел, а также днем ​​и ночью, дома и на улице, иногда толпа казалась такой большой, что его видели обнимающимся угол вашего положения, чтобы не быть зажатым.Это продолжалось до тех пор, пока мудрый врач и его большой друг, узнав об этом, не посетили его, чтобы убедить его, что это болезнь; он дал ученому человеку уговориться и позволил своему другу исцелить его, после чего несколько дней пил охлаждающие напитки, после чего был сильно обескровлен; во время этой операции ему казалось, что давление в его комнате было необычайным, и что одежда теснящих людей очень ярка и даже блестела, но мало-помалу все эти фигуры стали бледнеть, потом становились как бы тенями и, наконец, они полностью исчезли.С тех пор он больше никогда не видел ничего подобного. Этот случай, Эдмон, следует моему заключению: вы, должно быть, больны, вы требуете, чтобы я послал за доктором?

    Эдмон терпеливо слушал, когда я закончил:

    - Нет, - говорю, - я совершенно уверен, что то, что я вижу во второй раз, не является мумией в моем представлении, мои чувства совершенно здоровы, а масса моей крови не надо уменьшать.

    - Значит, вы убеждены, что в этом месте вам показывают что-то необыкновенное?

    - Убежден.

    - Но почему я ничего не вижу?

    - Не знаю, - ответит мне Эдмон, - но поскольку в то же самое время, то есть между пятью и шестью часами, я снова находил здесь свою фигуру, госпожа, каждый день в этот час в Замке, может быть, вы также быть она видела этот призрак.

    "Я согласен с этим", сказал я.

    На следующий день, в назначенное время, я распорядился, чтобы кофе нам принесли туда, и первый раз сами - это я, Идалия и Эдмонд - мы пошли в Маленький замок, но еле поднялись на холм.

    "Вот он," воскликнул Эдмон, "и он пролетел как молния. Через мгновение он вернулся, сказав растерянным тоном: «Опять в моих глазах, и когда я уже собирался поймать ее, тень исчезла».

    - Кто? Мы оба звонили.

    - Ты ничего не видел?

    - Ничего, совсем ничего.

    - Это более своеобразная вещь, но она никогда не проявлялась так ясно. Какое красивое настроение! Какая форма! Нет, это существо не может быть смертной женщиной.

    - Уверяем вас, Эдмонд, - скажу я, - что мы что-то заметили или с величайшей напряженностью устремили взгляд на то место, где, по вашим словам, вы видели столь необычное явление.Эдмон, я боюсь за твою голову.

    Идалия громко смеялась.

    - Ну, люди, говорит, приписывают нам слабость веры сверхъестественным вещам, а тут холостяк, который днем ​​видит страх.

    «Идалия, — обиженно скажет Эдмонд, — нет, я не сумасшедший, пожалуйста, прекратите этот свистящий смех».

    Мы знали, что Эдмон был затронут, когда мы вернулись домой, мы провели всю ночь, почти расследуя такое экстраординарное событие. С тех пор мы ходили в Замок каждый день.Редкий был день, когда Эдмон не замечал этого, не следовал больше за ним, привыкал к нему, а становился грустным и глубоко задумчивым; Мы почти никогда не говорили ни о чем другом, как о чудесной фигуре или страхе в Замке, как мы называли эту непостижимую фигуру, которая, однако, до сих пор была видна только Эдмонду. Прошло уже несколько недель, когда однажды, войдя в это заколдованное место, Идалия испуганным голосом закричала: «Вот она!» И тут же упала на землю.Мы подскочили к ней, лицо ее было бледно, как самый белый платок, из глаз лились большие слезы, ее с трудом подняли и повели домой. Когда она смогла говорить, мы спросили, в чем причина ее болезни.

    «Я признаюсь, — говорит он тоном страха, который означает, — что я был достоин выговора, когда дразнил Эдмона, призрака, которого он видит, и явился мне».

    Ее описание полностью соответствовало описанию Эдмонда.

    «Странно, — сказал последний, — я сегодня ничего не видел».

    - И я тоже ничего не воспринимала и не чувствовала - подскажет нам чужой голос - или я лежала там же, где появляется этот страх, и он должен был стоять надо мной.

    .

    Classici Stranieri - Новости, электронные книги, аудиобиблиотеки бесплатно для консультации и скачать бесплатно

    Siamo la mediateca digitale più grande d'Italia. E ci dispiace per gli altri.

    Qui trovi gli ultimi articoli del blog

    Ultimi articoli

    ed ecco l'elenco di tutte le nostre risorse coi relativi ссылка:

    Интегральная копия всех лингвистических версий Википедии, в формате HTML и без изображений, для быстрой консультации, выпущенной в 2008 году из дампов.wikimedia.org. Одиночные разделы доступны на всех страницах www.classicistranieri.com/tutte-le-versioni-linguistiche-per-la-static-wikipedia-2008.html. Per Dare un’occhiata, vai alla sezione in italiano. Вы можете скачать все дампы (в формате 7zip) для консультации в автономном режиме, а также на сайте gemello literaturaespanola.es.

    Концепция издания Википедии для дидаттики. Мы можем консультироваться онлайн на английском, французском, испанском и португальском языках. Удалить скачать для загрузки (в формате RAR) и консультации в автономном режиме (версия на английском языке).

    L'edizione del 1911 in pubblico dominio dell'Encyclopaedia Britannica в формате изображения (TIF, PNG и TIF ​​New). Доступен еще в формате TAR для бесплатной загрузки (> 24 Gb)

    Серия страниц в Интернете, на которой зарегистрированы все сообщения об ошибках Википедии (а, да, не так уж и много!)

    Единая коллекция изображений (JPG), включающая ежегодную премию Википедии для лучшего разброса.

    Огромный архив дампов Википедии в формате JSON для лингвистической версии огня.Inclusi anche tutti and dumps dei Wiki-progetti minori (Wikisource, Wikiquote, Wikinews). La sezione è in allestimento. Я связываю verranno forniti una volta ultimato l'upload sul server (более 1 Tb., Puff… puff…).

    Выберите электронную книгу Project Gutenberg на английском языке, в форматах HTML, TXT и ZIP.

    Выберите электронную книгу Project Gutenberg на итальянском языке, в форматах HTML, TXT и ZIP.

    Punch, или The London Charivari является набором юмористических и сатирических произведений на английском языке.Qui ne trovate una raccolta curata Dal Project Gutenberg. Potete collegarvi уна pagina ди esempio.

    Una accurata e обширный selezione ди libretti d'opera ripubblicati su licenza del sito librettidopera.it. Per provarla, скачать либретто «Травиата » Верди.

    Le disponibilità degli e-book di Stampa Alternativa в различных форматах. Puoi iniziare da qui, scaricando Il Maratoneta di Luca Coscioni, в формате PDF.

    Все аудиоданные от Валерио Ди Стефано в различных форматах аудио.Например, бесплатно скачать Официальный альбом Джан Бурраска Вамба в формате MP3! Закройте все части в одном только соло (более 4 ГБ).

    Основные аудиозаписи, написанные Валерио Ди Стефано, записанные на Audible.it, и самые дорогие из них, а также эффективные средства массовой информации. Con un acquisto o un abbonamento su Audible puoi fare molto per noi. E и primi 30 дней соно бесплатно.

    Il Regalo Fatto ai Lettori per il nostro ultimo compleanno.Содержит все подборки librivox.org на итальянском языке, а также множество различных названий на иностранном языке. Potresti iniziare da Le meraviglie del 2000 di Emilio Salgari. Запишите все регистрации на librivox.org, которые являются общедоступными.

    Добавьте текст на итальянском языке Librivox.org для Audible.it.

    Лучшая подборка аудиобиблиотек Project Gutenberg в формате MP3 на английском и других языках.

    Многоязычный раздел, содержащий все версии Bibbia в pubblico dominio.Centinaia ди Migliaia ди Pagine да Consultare бесплатно. E 'Inoltre Disponibile una Audiolettura Integrale dell'Opera (название esempio, qui il primo capitolo della Genesi) e la versione PDF in pubblico dominio. Oltre a questo, disponiamo della concordanza biblica completa in sette volumi, a cura di Illuminato Butindaro, su gentile concessione del curatore.

    Старый прецедент, доступный во французской версии Луи Сегонда, испанской версии Рейна-Валера и онлайн-библии на китайском языке.

    Выберите электронную книгу в различных форматах, используя сайт Liber Liber , для бесплатной загрузки. Per esempio, puoi scaricare subito la Divina Commedia e altre opere di Dante Alighieri direttamente da qui. Внутренний архив можно скачать в формате RAR для консультации в автономном режиме.

    Все электронные книги Liber Liber в версии HTML с визуализацией видео. Вы можете найти « Decameron » Джованни Боккаччо.E poi anche scaricarli tutti в одиночном клике.

    Операция с открытым исходным кодом Кимико Ишизаки на тему Вариациони Гольдберга Баха. Qui trovate la partitura в формате PDF. Я сохраняю звук в формате MP3 и в формате WAV, чтобы сделать его идеальным и мастерским на компакт-диске. Da Qui potete accedere alla prima traccia.

    Полная опера для органа Иоганна Себастьяна Баха, nell'esecuzione del Dr. Джеймс Кибби в форматах MP3 и AAC + ZIP, с лицензией Creative Commons. Qui un estratto dal BWV 531.

    Несоизмеримая опера Даниэле Раймонди в формате HTML для прямой визуализации видео.

    Уникальная мини-библиотека рисунков и учебников для операционных систем и приложений с открытым исходным кодом. Вы можете прочитать Оперный кодекс Либеро Ричарда Столлмана в формате HTML, прямо на ПК, из других книг.

    Единая копия на вводном компакт-диске, предназначенном для учебных пособий Linux Documentation Project. Una miniera di informazioni. E, perriflettere un po ', c'è semper and libro Abbi cura di te Анны Рамбелли.

    Образ ISO из набора бесплатных приложений с открытым исходным кодом для Windows.

    Gestite anche altri siti Analoghi?

    Оввио. In linea puoi trovare:

    Una risorsa di informazione Parliamentare assolutamente gratuita e senza pubblicità (finalmente, eh ??)

    Портал для прослушивания, выделения и загрузки разделов классической музыки. Эта страница может быть загружена бесплатно из всех музыкальных файлов в формате MP3 классической и национальной музыки в один клик.Аттензионе! Si tratta di archivi molto grandi.

    Портал-пикколо для аудиобиблиотеки, свободно, бесплатно и без публикации. E ’giovane, имеет crescerà.

    Для того, чтобы аббиамо parcheggiato соло я свалки делла Статическая Википедия 2008. Il resto si vedrà.

    Il блог дель кураторе ди квеста mediateca, голубь esprime ле иск личных и законных мнений.

    E un elenco degli autori?

    Экколо!

    Авторы

    • Эббот Джейкоб
    • Ахо, Юхани
    • Аймар, Гюстав
    • Увы, Леопольдо (Кларин)
    • Альбертацци, Адольфо
    • Олкотт, Луиза Мэй
    • Альфьери, Витторио
    • Алжир, Горацио мл.
    • Алигьери, Данте
    • Аллен, Грент
    • Алмейда Гарретт, Жоао Батиста
    • Аноним
    • Аполлинер, Гийом
    • Эпплтон
    • , Виктор
    • Ариосто, Людовико
    • Арнольд, Мэтью
    • Артур, Т. С.
    • Остин, Джейн
    • Бальзак, Оноре де
    • Баррили, Антон Джулио
    • Бодлер, Шарль
    • Берлиоз, Гектор
    • Бласко Ибаньес, Висенте
    • Бонапарт, Наполеон
    • Браун, Лили
    • Бронте: Сестры
    • Буш, Вильгельм
    • Кабальеро, Фернан
    • Кейбл, Джордж У.
    • Кейн, Генри
    • Калдекотт, Рэндольф
    • Кембридж, Ада
    • Камоэнс, Луис де
    • Кант, Минна
    • Капуана, Луиджи
    • Кэрролл, Льюис
    • Кастельнуово, Энрико
    • Сервантес, Мигель де
    • Честертон, Гилберт К.
    • Кольридж, Сэмюэл Т.
    • Коллоди, Карло
    • 90 103 Купер, Джеймс 90 104
    • Д'Аннунцио, Габриэле
    • Дарвин, Чарльз
    • Доде, Альфонс
    • Дэвис, Ричард Х.
    • Де Амичис, Эдмондо
    • Де Марчи, Эмилио
    • Ди Джакомо, Сальваторе
    • Диккенс, Чарльз
    • Дикинсон, Эмили
    • Достоевский Федор
    • Дойл, Артур С.
    • Дюма, Александр
    • Эдди, Мэри Бейкер
    • Эджворт, Мария
    • Элиот, Джордж
    • Еврипид
    • Фарина, Сальваторе
    • Фенн, Джордж М.
    • Филдинг, Генри
    • Фицджеральд, Фрэнсис Скотт
    • Флобер, Гюстав
    • Фогаззаро, Антонио
    • Фонтане, Теодор
    • Фрейд, Зигмунд
    • Гёте, Иоганн Вольфганг вом
    • Гримм, Геб
    • Харди, Томас
    • Харт, Фрэнсис Брет
    • Хауф, Вильгельм
    • Хоторн, Натаниет
    • Хеббель, Фридрих
    • Хенти, Джордж А.
    • Хенти, Джордж Альфред
    • Хейзе, Пауль Иоганн Людвиг фон
    • Лафайет: мадам де
    • Ламартин, Альфонс де
    • Ландор, Уолтер С.
    • 90 103 Ланци, Луиджи А. 90 104
    • Лаут, Агнес
    • Лоуренс, Дэвид Х.
    • Лондон, Джек
    • Лонгфелло, Генри В.
    • Лавкрафт, Говард Филипп
    • Мансфилед, Кэтрин
    • Маркс, Карл
    • Мопассан, Ги де
    • Мелвилл, Герман
    • Мольер
    • Монтгомери, Люси Мод
    • Мюссе, Альфред де
    • Паласио Вальдес, Армандо
    • Панзини, Альфредо
    • Пеллико, Сильвио
    • Перес Гальдос, Бенито
    • По, Эдгар Аллан
    • Папа Александр
    • Прево, аббат
    • Пруст, Марсель
    • Кейрос, Хосе Мария Эса де
    • Рильке, Райнер Мария
    • Робестьер, Максимилиан де
    • Рольфс, Герхард
    • Саде, маркиз де
    • Саломе, Лу-Андреас
    • Сэнд, Джордж
    • Шиллер, Фридрих
    • Скотт, Уолтер
    • Серао, Матильда
    • Стендаль
    • Стивенсон, Роберт Л.
    • Стокер, Брэм
    • Сью, Эжен
    • Тагор, Рабиндранат
    • Теккерей, Уильям Н.
    • Тьер, Адольф
    • Твен, Марк
    • Валера, Хуан де
    • Верлен, Поль
    • Верн, Жюль
    • Вольтер
    • Уортон, Эдит
    • Уитмен, Уолт
    • Уайльд, Оскар
    • Вульф, Вирджиния

    … я идентифицировал и продавал против публики!

    Sì, e allora?

    Posso farvi una donazione?

    Давай, грацие.Vedi la pagina dedicata. Se proprio vuoi aiutarci economicamente puoi acquistare uno dei nostri audiolibri su Audible, oppure su Mondadori Store. O dove vuoi, tanto siamo un po 'ovunque, anche qui.

    Приходите и позаботьтесь о личной жизни?

    Политика конфиденциальности La nostra и политика использования cookie-файлов La nostra в вашем распоряжении, потому что они приходят в конце службы. Puoi acconsentire о negare l'uso dei cookies di terze parti attraverso il banner che appare al primo accesso di una qualsiasi delle nostre pagine.Abbiamo un registro dei consensi ospitato dai server di iubenda.it.

    Приходите приобрести статистику?

    Non certo attraverso Google Analytics (незаконный статус, полученный от авторизации для защиты конфиденциальности Paesi dell'Uniane Europea, tra cui Austria e Francia). Вы affidiamo Матомо. Non acquisiamo il tuo indirizzo IP, né la città diprovienza delle visite. Для остальных статистических данных соло соло ad uso interno e NON sono pubbliche.

    Posso avere maggiori informazioni sui vostri formati?

    Ma sì, siamo qui per questo.

    Informazioni sui nostri formati

    Страница постоянно продолжается. Приходите tutta la vita Abbiate pazienza.

    .

    Гимн об освобождении солнца - Szuflada.net

    Солнечное затмение вызвало страх во многих обществах. Светлые ассоциировались с добром, а темные со злом. Считалось, что затмение вызывают темные силы, которые пытаются съесть или украсть солнце. В скандинавской мифологии, когда чудовищный волк Фенрир поглотит солнце, наступит конец света. Ацтеки считали, что их проглотил ягуар, славяне то же самое относили к оборотням, а китайцы к драконам. Многие мифы рассказывают о героях, пытавшихся восстановить источник света и тепла.

    «Гимн освобождению солнца» считается шедевром финской народной литературы. Было много гипотез о его происхождении, Марти Хаавио считал, что оно пришло с Востока и тесно связано с калмыцким мифом об освобождении солнца.

    калмыка живут на границе Тибета. История освобождения солнца — самый известный из их мифов. Ну а бог Абида создал добрых духов - тенгри. Один из них, Хаммун-чан («Король Закона»), восстал, построил горную крепость и провозгласил князем тьмы.Непокорный тенгри победил и сбросил в бездну бога света Монджахира. Отныне его зовут Эрлик-чан («Король дьяволов»).

    Побежденный, он был увлечен местью и, наконец, добился своего - ограбил и проглотил солнце. На земле царил хаос. Окунь-тенгри, высший хранитель солнца, потребовал, чтобы князь тьмы вернул их. Когда он отказался, Окунь-тенгри сразился с ним и ранил его копьем. Солнце выкатилось из него и вернулось на свое место в небе.

    Главный герой финского "Гимна освобождению солнца" - "дочь кузнеца, девица" (восточная Ингерманландия) или "божий единственный сын" (средняя Ингерманландия).Эта двойственность относится и к калмыцкому мифу. Дочь кузнеца, иногда считающаяся невестой Ильмаринена и даже северным сиянием, имеет много общих черт с Окуном — тенгри, охранявшим солнце. А прообразом сына божьего может быть потомок калмыцкого бога неба, восседавшего около солнца.

    Гимн начинается с воспоминаний о временах, когда люди жили в вечной тьме. Все сельскохозяйственные работы проводились при свечах. Дорогу искали в темноте. Однако единственный божий сын (или дочь кузнеца) так жить не мог.Он решил выпустить синие огни, которые оказались в ловушке и не могли светить на людей. Он получил благословение Творца, сел на святого коня и отправился в путь. По дороге он взял кувшин пива, кувшин горькой водки и кувшин вкусного меда. Именно с их помощью он преодолел полную опасностей дорогу. Он пропустил огромное поваленное дерево и камень, преграждающий дорогу. Перешел непроходимый ров с яблоком и чесноком:

    Вот он бросил яблоко в канаву,
    Чеснок бросил в волны.
    Траншея превратилась в болото
    и превратилась в болото.
    Создана дорога на века,
    Дорога, огибающая берег.

    Так он попал в место, где были заточены небесные светила. Она хорошо известна из других финских мифов - это Похьёла или Хиттола, темная страна на севере.

    Единородный божий сын усыпил ее обитателей снопом, а от старухи узнал, где хранятся небесные светила. С ними были три невесты дьявола – одна омывала луну, другая омывала солнце, а третья несла воду.Главный герой схватил луну «за рога, солнце за макушку» и понес на родину.

    В некоторых вариантах песен его преследовали жители Похьёлы (или жители Хиттолы). Однако он справился с этим благодаря предметам, взятым в дорогу. Из брошенного им бруска выросла огромная скала, в лес вырос куст, а из кувшина выросла река, которая окончательно прекратила погоню.

    Однако это не конец истории. Сын Божий поместил солнце на самые нижние ветви дерева, но оттуда оно светило только богатым, а не бедным.История повторилась, когда он перенес их на самые высокие ветки. Только размещение его в центре обеспечивало равное количество лучей для всех.

    «Гимн освободительному солнцу» — рассказ о культурном герое, демиурге второй степени. Его обычно называют прометеевским героем, от имени титана, который, согласно греческой мифологии, принес людям огонь. Этот тип героя не созидает, а видит недостатки в существующем порядке вещей, придумывает, как его исправить, и воплощает в жизнь.Это делает жизнь людей лучше и счастливее.

    Барбара Августин

    ¹ М. Хаавио, "Финская мифология", пер. Ю. Литвинюк, Варшава, 1979, стр. 232,

    . .

    Занятие в родовом гнезде - Лексикон

    Около 1936 г. - Влодава, Plac Musztry 18 - визит друзей уже дома
    (в центре - прабабушка Стефания с прадедом Захариашем)

    Осенью 1939 г. бабушка Стефция , как жена солдата, на следующий раз очередная осталась одна с детьми, с 11-летним Хенриком - моим дядей и 13-летним Марианом - моим отцом - вместе с папой по рассказу мы возвращаемся на наши воспоминания - Содержание двух сыновей-подростков и большой дом не облегчали и без того тяжелое материальное положение моей бабушки.Резиденция друзей – выселенной из барака молодой пары – Францишека и Эмилии Гвиздальских (впоследствии соседей и близких друзей) помогла моей бабушке не только материально, но прежде всего морально пережить трудные времена немецкой оккупации, а позднее и «правления». Красной Армии. Письма и фотографии, присланные из Германии, были обнадеживающими, но не могли помочь в решении трудностей повседневного оккупационного дня. Только воспоминания о молодости позволили моей бабушке оторваться от навязчивой мысли: "а что еще могло случиться..."

    Прабабушка Стефания, 24-летняя мисс Соболевская (дочь Владислава и Паулины, урожденной Дырдович) ), в феврале 1925 года вышла замуж за красивого и доблестного капрала.Счастливый брак сопровождается рождением долгожданных сыновей: Мариана в 1925 году и Хенрика через три года - узнаю, просматривая семейные записи и фотографии.

    Сначала бабушка воспитывала детей одна. - Папа завершает эту тему - Дедушка был прикомандирован к полку, дислоцированному в Бресте. Не помню точно, в каком году, но вскоре после этого они живут вместе, по соседству с другими солдатскими семьями, заводя много дружбы, сохранившейся на долгие годы... на высоком откосе на реке Буг.Казармы располагались примерно в 1,5 км от черты города. За казарменной территорией находился кирпичный двухэтажный жилой дом, в котором размещались некоторые офицеры, прапорщики и старшие унтер-офицеры. Остальные жили на съемных квартирах в городе. Бабушка и дедушка с детьми жили в доме п.п. Ващенюков. Они по-прежнему мечтали о собственном доме и постоянном поселении. Так мой дедушка начал строить семейный рай. В 1935 году большой деревянный дом с крыльцом и верандой заполнили «бжегскими» владениями.В столовой на стенах рядом с семейными портретами висит ценнейшая семейная реликвия - вышитый вручную золотыми нитями на красной канве, обрамленный в золотые рамы, орел в короне.

    Подарок на день рождения прадеда Захарии,
    полученный в Бресте от друзей - господина и госпожи Лукашевич.

    Как видите, она висит здесь и по сей день... - Глядя на стену, продолжаем прислушиваться - а ведь это было так близко. В 1941 году (если мне не изменяет память) в городе было вывешено объявление об обязательности сдачи на хранение властям радиоприемников, принадлежащих жителям.Бабушка не следовала этим указаниям, надеясь, что сможет поддерживать единственную связь с миром. При немецком контроле, кроме радио, более вымирающим оказался Орел. Немецкий солдат увидел драгоценный приз и захотел завладеть им. По сей день кажется маловероятным, что моей бабушке удалось успешно отстоять символ польской независимости в перепалке (к счастью, словесной) с немецкими оккупантами. Должно быть, это было вызвано невероятной решимостью моей бабушки, так как ее доводы, мольбы и мольбы спасли его.Однако в плену во время оккупации он смиренно оказался, к счастью, дома, в подвале.
    Однако заботы бабушки об оккупации не заканчиваются. Над Генриком грозит отправка на принудительные работы. Наставница его дяди - г-жа Эдварда Качоров - не переводя его в следующий класс, спасает его от перевозки в Германию. Мариан, мой отец, убегает в лес...

    Мариан Зинчук - "Маник"

    17-летний Мариан, как и большинство мальчишек того возраста в то время, не мог сидеть дома и наблюдать за занятием из за окном.

    Осенью 1942 года бежал в лес. Он знал, что в этом районе действуют различные организации. Эта мысль преследовала его. Майор Ромуальд Комф в заявлении, подписанном собственноручно в 1977 году, подтверждает, что в этой ситуации дед не оставался пассивным: 1 «[...] Он связывается с подпольной организацией Союза вооруженной борьбы. 10 ноября 1942 г. приведен к присяге лейтенантом Юзефом Милертом, псевдоним "Sęp" молодежной роте лейтенанта запаса - Антония Якушко псевдоним. "Лояльный". Он становится связным и информатором Штаба 35-го округа ЗВЗ/АК «Варна» — «Вереск».Он получает два псевдонима — «Словик» и «Маник» [в более поздних книжных изданиях3 его можно найти только под последним псевдонимом, связанным с уменьшительной формой его имени]. [...] В качестве связного и осведомителя Штаба 35-го округа ЗВЗ/АК «Варна» - «Врзос» должен был передавать приказы и донесения в этот район. Кроме того, он должен был собирать всевозможные сведения о передвижениях и намерениях воинских частей, информационных служб оккупантов, перевозить диверсионные, диверсионно-санитарные материалы на заставы в полевых условиях.Нередко с риском для своей жизни, семьи и окружающих он также перевозил оружие, боеприпасы и взрывчатые вещества, используемые в диверсионных действиях. В его задачи также входило ношение прессы и заговорщических листовок. Большая часть этих задач выполнялась во взаимодействии с диверсионно-диверсионной группой «Чарны» (Виктор Липка — командир ЗВЗ/АК Влодавского края) […]»

    В мае 1944 года четыре партизанских отряда из Хелмского Районы Красныстав и Влодава были включены в группировку ОП 7, составившую ядро ​​7-го пехотного полка легиона.ОП 7 была одной из шести партизанских групп, созданных в Люблинском округе АК.3

    В конце мая «Маник» был назначен на лесную службу уже сформированного 3-го батальона 7-го пехотного полка Домашней Армия. Командир батальона - Ромуальд Комф пс. «Рокич» определил его во взвод охраны штаба курсанта Петра Янчевского, псевдоним. "Петрушка". Службу начал в команде капрала Антони Ярмаркера, псевдоним. "Рысь". В составе партизанских операций своего батальона активно участвовал во многих диверсионно-диверсионных акциях во Влодавском повяте.Особенно отличился при окружении миротворческими отрядами жандармерии и калмыков в районе Збойно — Липняк — Дачники — Воля-Верещинска. В этот день (16 августа 1944 г.) за обязательные конспиративные задания, дисциплинированность и неповторимое чувство патриотизма, несмотря на юный возраст, 19-летний «Соловей» был произведен в чин старшего стрелка и представлен к бронзовой награде. награжден приказом командира 35-го округа «Варна» Крестом за заслуги 4

    В конце июня приказом штаба округа капитан «Рокич» был прикомандирован к 27-муВолынской стрелковой дивизии Армии Крайовой, где занял должность оперативного офицера (периодически был также начальником штаба).

    С ним из 3-го батальона ОП 7 ушли около 30 солдат, ранее служивших офицерами связи. Эти солдаты, помимо усиления дивизии, должны были использоваться для связи с местной сетью застав Армии Крайовой5. В эту группу входил и «Маник».«Корда», а позже из-за батальона лейтенанта Михала Фиялковского псевдо. "Сокол". На заключительном этапе операций отдела он был назначен в роту связи и охраны персонала. Его непосредственным командиром был подпоручик Станислав Скиба, псевдоним. "Стрелка". Воспоминания деда Марьяна о периоде службы в 27-й Волынской стрелковой дивизии вспоминает и его сын, и мой отец: В дивизию еще вливались разрозненные войска. В июне их было уже около 5000. По мере того, как их число росло, они начинали ощущать нехватку.Почти закончились запасы оружия и боеприпасов, уменьшились запасы медикаментов, одежды, продовольствия и подвижного состава. Штаб продолжал посылать отчеты в Ставку и Штаб округа о финансовой и военной помощи. В начале июля ситуация значительно улучшилась. Дивизию перевооружили, кормили лучше. Проблемы с головными вшами и чесоткой закончились. Систематические упражнения заполняли их утреннее время. После обеда посещали занятия по внутренней службе и муштре.Вечером - чистка оружия.

    Немецкие самолеты-разведчики стали появляться в небе все чаще. Это заставляло их проявлять повышенную бдительность, тем более что приближался восточный фронт. Начали поступать конспирологические донесения о планируемых немцами действиях в районе Остров Любельский — Парчев — Сосновица. Вечером 16 июля они узнали, что целью немецкой акции «Циклон» было радиальное окружение партизанских отрядов, а затем их полное уничтожение. Затем они были размещены с «Соколом» в Парчевских лесах.Все группировки были приведены в аварийное состояние.

    Командование дивизии поставило участие в дальнейших боях в зависимость от дополнительных боеприпасов. Поэтому помощь была запрошена у штаба дивизии Народной Армии, с которой ранее во имя борьбы с общим врагом сотрудничали все командиры польских и советских партизанских отрядов по инструктажу (в конце июня 1944 г.). В ответ командование АЛ выразило большую признательность 27-й дивизии и поблагодарило за готовность присоединиться к обороне, но также заявило, что не может выполнить просьбу, так как ей запрещено выдавать боеприпасы.В то время майор Ян Шатановский псевдоним. «Коваль» (новоназначенный командир дивизии) объявил, что 18 июля дивизия начнет прорыв на запад мимо Вепша, в леса Козлувки, и сообщил, что к колонне дивизии могут присоединиться войска АЛ и советские партизаны. 7

    на фронте был обозначен батальон «Гзымса». Нашему батальону, «Толстяку» и «Братке», предстояло идти дальше. В арьергарде был батальон "Ястреб" - вспоминал как-то дед моего отца - Между станцией Грудек и станцией Бжезина Быхавская, со стороны пути, нас расстреляли из автоматов.В то же время на этом участке железнодорожного пути, занятом немцами, мы освещали местность ракетами. Карниз первым достиг рельсов. «Кузнец» бросил нас (батальон «Сокол») на подмогу, но подкрепление оказалось лишним. Батальон «Карниз» освоил участок и закрыл его страховкой. Мы пошли дальше. На дороге Любартув — Парчев передовой батальон подвергся шквальному обстрелу со стороны Бжезины Лесной. В это время мы атаковали врага со стороны Бжезницы Ксенженца. Двое бойцов батальона «Гзымса» погибли, несколько получили ранения.Здесь было всего несколько раненых. Немцы не успели нас остановить и понесли гораздо большие потери. Далее без всяких препятствий добрались до Колонии Дембицы. Здесь от майора «Коваля» мы получили приказ организовать и обеспечить переправу дивизии через реку Вепш в ночь с 19 на 20 июля. Мы отправились в путь в первой половине дня, но переправа из-за действий авиации началась только в сумерках. День 20 июля и ночь с 20 на 21 всю дивизию мы провели в Козловском лесу. После короткого отдыха нам дали другое задание: ехать в Газдув и Червоньку для страховки и закрыть с востока дорогу от Любартова до Коцка.Во второй половине дня заказы изменились. Выяснилось, что в штаб прибыл посыльный из Любартова с просьбой командира местного поста о помощи в нападении на немцев, готовившихся покинуть город. Поэтому наш батальон был направлен в Камёнку с задачей закрыть отход немцев из Любартова на запад. К вечеру добрались до Камёнки. Уже во время регистрации поступило сообщение о приближении немецкой колонны. Лейтенант «Сокол» отдал приказ закрыть дорогу. После непродолжительной перестрелки мы окружили группу машин и взяли военнопленных.Мы также получили много оружия, боеприпасов и военной техники. Раненых и пленных мы доставили в штаб в тот же день с докладом об успешной акции.

    23 июля командование дивизии перебралось в Камёнку. Отсюда капитан «Рокич» был отправлен в Любартув, где дислоцировались батальоны «Братек» и «Грубы» и местные власти Армии Крайовой для расследования ситуации. Утром в город вошел советский танк с офицером Красной Армии. Состоялось совещание, на котором советский офицер кратко сообщил о польских воинских частях под командованием генерала Берлинга, которые следовали за Красной Армией, и к которым должны были присоединиться все польские партизаны, чтобы вместе победить немцев.После ухода офицера очередные «гости» появились в местной школе, где расквартировался капитан «Рокича». На этот раз это был полковник Гжегож Корчинский, псевдоним. «Гжегож» — командующий 2-м округом Народной Армии со штабными офицерами. Разговор был очень коротким и очень жестким. Капитану «Рокич» было приказано немедленно покинуть Любартув.

    Позже состоялись дальнейшие встречи, переговоры и брифинги на уровне местного командования Армии Крайовой, Народной Армии и Красной Армии, но договоренности достигнуто не было.Советская сторона выразила большое удивление отсутствием единства среди поляков в то время, когда приходилось бороться против одного врага — немецкой армии. Тем не менее начальник советского штаба дал надежду на то, что 27-й дивизии будет поставлена ​​оперативная задача. Дивизия должна была перейти на миротворческую службу, получить новое обмундирование и вооружение. Однако нужно было дождаться окончательных решений генералов.

    В итоге было согласовано, что штаб 27-й дивизии будет проинформирован о дате и месте встречи, где советский командующий хотел бы увидеть польскую армию, познакомиться с офицерами и, возможно, обсудить дальнейшие совместные действия.8

    25 июля, - продолжает воспоминания "Манька" его сын, - мы всей дивизией разместились в Камёнке и Козловке, ожидая дальнейших боев. С утра готовились к смотру перед советским генералом. В то время, после приезда советской делегации, мы поехали в Скробув на историческую встречу с советским генералом. В ожидании смотра войск, полные решимости продолжать боевой путь, уверенные в дальнейших победах над немецкими войсками, мы спокойно дождались окончания нашего командного инструктажа в ставке советского генерала.Наконец, поздно ночью появились командующие войсками. По их позам и мимике мы уже прочитали, что хоть мы и нужны Родине, но армии мы не нужны. Капитан «Сокола» [Михал Фиялка] кратко представил нам ход конференции. От имени советского генерала он дал нам похвалу и признательность за нашу самоотверженность в боях с немцами до сих пор, и сразу же после этого передал сообщение, что дивизия не может принимать участие в дальнейших боях. Был отдан приказ о принудительном сложении оружия. - Приказ, отданный солдатам, освободившим Коцк, Любартув и Фирлей несколькими днями ранее (21 июля), был колоссальным парадоксом, - взволнованно подумал я, слушая эти слова.- В освещенном дворе домов в Скробошуве, - я внимательно прислушался, - солдаты подходили один за другим, чтобы сложить важнейший атрибут боевого солдата. Многие из них, крепкие и закаленные, чтобы сложить оружие, открыто целовали ее слезы. Сложив оружие, на последнем марше дивизия молчаливой колонной вышла к деревне Тартак под Люблином. Там командир дивизии полковник «Тварди» [Ян Котович] отдал приказ рассредоточиться, ожидая очередной сбор в освобожденной Варшаве.

    Да 26 июля 1944 года закончилась славная и драматическая история 27-й Волынской стрелковой дивизии Армии Крайовой, одним из бойцов которой был мой дед - Мариан Зинчук, псевдоним. «Маник». Трагизм этой ситуации подчеркивается тем, что эта дата вписана в страницы истории свободной и демократической Польши через четыре дня после оглашения Манифеста PKWN в июле.

    Положение Армии Крайовой в первые недели после немецкой оккупации во многих отношениях было очень неясным.С одной стороны, «освободительная» Советская Армия вынудила к разоружению и расформированию войск Армии Крайовой, с другой, пресса ПКВН положительно писала о Варшавском восстании и призывала бойцов Армии Крайовой продолжать борьбу против Германии. В рядах Армии Крайовой царила дезориентация и растерянность, а сам факт разоружения войск и необходимость восстановления организации был встречен с большой горечью. В то же время многие солдаты считали освобождение от немецкой оккупации окончанием своей подпольной службы и адаптировались к новой обстановке.Разочарованные борцы за свободу Отечества с чувством большого ожесточения и внутренней надрыва стали искать новые пути в жизни.

    Судьбы воинов Волынской дивизии были разными. Самые молодые волыняне, жаждущие знаний, массово направляли свои шаги в школы, которые уже действовали в Люблине. Часть солдат присоединилась к Польской Народной Армии, в рядах которой они воевали дальше. Со многими из них обошлись не столь благосклонно — большинство офицеров 27-й Волынской стрелковой дивизии были отправлены в лагеря СССР или заключены в тюрьму.

    В послевоенные годы о Дивизии плохо писали и говорили. Это было неприятно ее солдатам, и, возможно, этим и следует объяснять нежелание вспоминать те годы. Только в 1960-е годы ситуация начала меняться. Разрешалось говорить о дивизии и даже признаваться в том, что она служила в ее рядах.

    Вернувшись к военным и военным документам моего деда Мариана, я прочитал слова, написанные в 1977 году майором Ромуальдом Комфом, он же «Рокич»: «26 июля 1944 [...] года старший стрелок Зиньчук был демобилизован на гражданское место.За мужество и отвагу, проявленные в боях с немцами [...] старший егерь "Словик" был представлен к награждению Крестом Доблести. После окончания партизанских действий [...], 12 декабря 1944 года, пошел добровольцем в Польскую Народную Армию, получив направление в Центральную Офицерскую Школу в Люблине, после чего получил звание подпоручика и был назначен в 13-й пехотный полк, с которым прошел славный путь от Варшавы до Берлина, получив высокие польские и советские боевые награды и «Серебряную медаль за заслуги на Поле Славы».Прохождение [...] службы в рядах движения Сопротивления, партизан и отрядов Польской Народной Армии, а также его примерное и патриотическое отношение на службе Родине - дают ему право обращаться в государственные органы за утверждение наград, присвоенных ему за время партизанской деятельности, то есть: Бронзового креста «За заслуги», Креста Доблести и Партизанского креста, которые он вполне заслужил в особо трудные и опасные годы гитлеровской оккупации Польши».

    Военная книжка Мариана Зинчука

    Просматривая военную книжку деда Мариана, я сталкиваюсь с данными и записями.Узнаю, что дед был уволен с действительной военной службы 18 апреля 1946 года, а через два года (16 апреля 1948 года) уволен в запас. С 1953 по 1972 год неоднократно участвовал в военных учениях запаса (в 1965 году получил звание лейтенанта). Я с гордостью читаю написанные в буклете названия дедовских орденов, наград и медалей. Однако, разочарованный и разочарованный, я прочитал книгу еще раз. Не нахожу в нем записей, рекомендованных майором Комфом - бывшим командующим 35-м округом ЗВЗ/АК "Варна", командиром 3-го батальона 7-го стрелкового полка Армии Крайовой и начальником оперативного штаба 27-го .Волынская стрелковая дивизия (в одном лице). «Так вот как выглядела реабилитация бывших членов Армии Крайовой в Народной Польше», — с горечью подумал я. Я снова понял молчание многих из них; они были слишком скромны, чтобы упоминать о своей героической молодости без осязаемых доказательств. Насколько я знаю, мой дедушка был очень скромным человеком. Прежде всего, он не был лицемерным человеком. Он никогда не скрывал, что медаль, полученная им за бой за Берлин, во многом заслуженная, хотя так и не доехал до Берлина, где рассчитывал встретить своего отца, хотя это было так близко.В апреле 1945 года в Згожелеце он принял участие в ожесточенных боях за переправу через Нысу Лужицкую. Им не удалось добраться до Берлина.

    Медаль и медальный билет
    за участие в боях за Берлин.

    В то время, когда "Манек" завоёвывал больше медалей - мой отец вернулся к своим воспоминаниям - в доме Влодавов становилось всё хуже и хуже. С финансовой помощью к бабушке приехали «собиратели» довоенных памятных вещей. Не имея другого выхода, она отдала в фиктивный залог несколько ценных вещей, в том числе медали и ордена своего деда.Однако о преданности Орла она и слышать не хотела.

    После окончания войны квартира была счастливо заполнена спасенными домочадцами. Вскоре он стал крепче, но и более радостным и по-настоящему семейным. Первым женился Мариан - твой дед, а вскоре после него - твой дядя Хенрик. Много лет мы жили вместе в этом семейном гнездышке, которое приветствовали наши бабушка и дедушка. Мое детство тоже связано с этим домом. Я жил здесь с родителями и старшими братьями и сестрами до 12 лет, а через 20 лет снова буду жить здесь, но уже без дедушки и бабушки.Орел остался...

    Бабушка Ирэна Зинчук, урожденная Губа
    из женской линии Быхавских

    Дедушка Марьян Зинчук

    Я посмотрел на семидесятилетнего Орла, не поблекшего и не поблекшего, как можно было бы предположить. Наоборот, он сохранил полную свежесть изображения, безупречный уход за иглой и резкость красок, как бы торжествуя, чтобы подчеркнуть превосходство своего вышитого существования над всем, что произошло за десятилетия с историей его корона, которую он триумфально вынес.

    .90 000 Архив спектаклей Национального театра - Фантазия Юлиуша Словацкого в постановке Хенрика Шлетынского - премьера: 16 января 1960 г. - Архив сезонов - Национальный театр - репертуар

    director: Henryk Szletyński
    set design: Marian Stańczak in collaboration with Władysław Daszewski
    music: Zbigniew Turski

    Cast:

    Count Respekt Wladyslaw Dąbrowa
    Krasnowiecki
    Tymanowiecki
    Ewa Krasnodębska / Małgorzata Lorentowicz
    Stella Hanna Zembrzuska
    Count of Fantazy Dafnicki Mieczysław Milecki
    Rzecznicki Tadeusz Bartosik
    Countess of Idalia
    Janusz Kowalczyk Jan Loga Stanisław Libner
    Kajetan Józef Wasilewski / Вильгельм Вичурски
    Елена Александра Заверушанка
    Слуга графини Идалии Витольд Филлер / Даниил Баргеловски
    Локае - Калмык - Хайдуцы

    Producers:

    • director's assistants: Felicja Nowak, Ewa Kołogórska (PWST)
    • scenographer's assistant: Henryka Głowacka
    • theater literary advisor: Jerzy Pomianowski

    Gallery:

    Jan Żardecki (Jan Żardecki ), Эва Бонацка (Графиня Идалия).Фото Францишек Мышковский / Художественный архив Национального театра

    Библиография:

    Каролина Бейлин, «Экспресс Вечорный» 1960, № 20, стр. Чато, «Театр» 1960, № 7, стр. 4–6
    Джереми Czuliński , "Trybuna mazowiecka" 1960, № 43
    A. Dziok , " Dziennik Polski " 1959 , № 299993 9005 1959 , № 299 9005 959595, , № 299 9005 95, . , п.8
    Курица, "Штандар Млодыч"
    К., "Пржияцёлка" 1960, № 11, стр. 2
    Зофья Карчевская-Маркевич, "Жице Варшавы" 1960, № 20, стр. 5
    Ирена Любашевская, / ил / , "Express Wieczorny" 1960, № 14
    [Ирена Маковска], I. M. "Ludowy Theater" 1960, № 3
    S. Melkowski, "Nowa Kultura" 1960, № 15, стр. 8, 10
    Jan Nepomucen Miller , "Głos Pracy" 1960, № 18, стр. 4
    Теофил Сыга, "Столица" 1960, № 6, стр. 17
    Ян Альфред Щепанский [Ящ], "Trybuna Ludu" 1960, № 22, стр. 8
    Штефан Трегутт, "Przegląd Kulturalny" 1960, № 7, стр.8
    Войн, "7 дней в Польше" 1960, № 5
    /З.Й. /, "Word Common" 1960, № 14
    /E.Ż/, "Zwierciadło" 1960, № 7, стр. 14
    "Przegląd Kulturalny" 1960, № 6
    "Świat" 1959, № 51/ 52
    "Жице Варшавы" 1959, № 14

    .

    Смотрите также