Post Icon



Стих про пальто


Юрий Коваль «Стихи про пальто ». Статистика оценок

Гистограмма распределения оценок:

оценки женщин|оценки мужчин
 10 
 9 
 8 
 1
 7 
 6 
 5 
 4 
 3 
 2 
 1 
Всего: 0, средняя: 0Всего: 1, средняя: 8.00
Количество голосов Возраст Средняя оценка
  
 18-24 
 25-34 
 35-44 
 45-55 
 8.00
 >55 
Всего: 1Средняя: 8.00

Обратите внимание! Средняя оценка считается как средневзвешенная. Вес каждой оценки равен степени доверия сайта оценкам этого посетителя. Считается (обновляется) в фоновом режиме на основании разных критериев и статистик и не публикуется на сайте. Использование доверительного веса и средневзвешенного среднего сводит к минимуму влияние оценок недобросовестных накрутчиков. Простое среднее по оценкам этого произведения даёт значение 8.00. При небольшом количестве оценок (и чем их меньше, тем это более выражено) средневзвешенная оценка стремится к простой средней.

Режим отображения:
  • таблица
  • список

Оценка10:
Оценка9:
Оценка8:master so
Оценка7:
Оценка6:
Оценка5:
Оценка4:
Оценка3:
Оценка2:
Оценка1:

Экспорт:


Вы можете разместить на другом сайте (форуме, блоге) картинку со средней оценкой этого произведения. Посетители будут видеть всегда актуальную, мгновенно обновляемую среднюю оценку.

Текст песни Константин Потапов - Разговор о пальто перевод, слова песни, видео, клип

Горбунову и Горчакову.

Я много лет ношу пальто.
Оно – практически мой очерк.
А впрочем, стих мой лишь про то
как очерк мой размыт, неточен.

Я много лет ношу пальто,
и кисти слились с рукавами,
и участь вся моя про то,
что эта участь – роковая.

И стих отныне мой о том,
что жизнь становится привычкой.
Я много лет ношу пальто.
И этот умысел – трагичен.

Я много лет пальто ношу.
И нет здесь умысла иного,
что я всю жизнь про то пишу,
что к строчке подбираю слово.

Я столько лет ношу, что здесь
важна не совокупность пятен,
но то, что не пальто, а крест
несу. Не крест несу – проклятье.

Я много лет пальто ношу.
Давно потерлось и не ново.
И я всю жизнь о нем пишу,
к нему лишь подбираю слово.

Я столько лет ношу, что ты,
мой пристальный, в совместном торсе
не разглядишь, где чьи черты:
мои, пальто… – наш образ стерся.

Наш образ слился. Столько лет,
ношу, что я про то лишь помню:
что пуговиц вот здесь двух нет,
что пуст карман, что ворот – поднят.

Пальто, прихожая, повтор.
Его надену я на плечи.
И в зеркалах – одно пальто.
Мне отразиться больше нечем.

В приподнятом воротнике
уже не виден подбородок.
Я стал законченным никем.
Сей образ выписан подробней,

чем мой. Чем мой. Не я – пальто
захлопнет дверь, нажмет на кнопку.
Пальто отправится лифтом
ловить таксо на остановку.

Пальто войдет в продрогший холл.
И прямо в центре ресторана
пальто начнет себя легко
расстегивать… Какая драма!

Постойте… стойте… Что за драм..
К чему здесь замысел упрямый?!
Что есть в пальто?! Ну шерсть, ну драп…
Какие могут быть здесь драмы?!

Пальто застынет на мосту?
И процитирует Шекспира?
Затем Пальто взойдет на стул?
Пальто повесится на спинке?!

И в чем же драма у пальто?
Что моль заела? Локоть стерся?
А драма у пальто лишь в том,
что воротник уже – расстегнут.

Пускай, не взят трагичный тон,
пусть, не распят под рукавами,
но у пальто вся участь в том,
что эта участь – роковая.

Пальто застынет не дыша.
Пальто еще помедлит малость.
Неловко снимет шляпу. Шарф?
Всего семь пуговиц осталось.

Всего семь пуговиц и шарф…
Пальто хранит какой-то оттиск?
Что дальше там? Душа? Душа?!
Душа пальто? Да вы смеетесь!

Пальто возьмет себя. Пальто
само возьмет себя и снимет.
А под пальто, там – кто? Никто.
И этот звук точней, чем имя.

И это то, зачем пальто
носил всю жизнь Никто-то снова.
Никто. Никто. Никто. Никто.
И это грандиозней Слова.

Никто. И сброшено пальто.
Никто. И замысел упрямый.
Никто. Никто. Никто. Никто.
А кто идет? Никто. В том – драма.

В том лемма, теорема, ток,
закон Буравчика Никтоли.
А кто открыл ее? Никто?
Никто, вы точно угадали.

А чем закончится Никто?
Ничем? Ничем. Опять вы в точку.
Никто. Никто… А что потом?
Родиться ли у них Никточка?

Нет. Ни кого ни у кого.
Никто ни с кем. И никакая.
НЕТ НИКОГО НИ У КОГО.
Мы в эту суть всю жизнь вникаем.

Затерлись имена. Потом
затерлись лица. Вот вам лемма:
Висит на плечиках пальто
в ничейной и ничьей вселенной.

2012

Gorbunov and Gorchakov.

I wear a coat for many years.
It is practically my essay.
And yet, my verse is only about that
as my essay is blurred, inaccurate.

I wear a coat for many years,
and brushes merged with sleeves,
and my whole fate is about
that this fate is fatal.

And from now on my verse is about
that life becomes a habit.
I wear a coat for many years.
And this intent is tragic.

I wear a coat for many years.
And there is no other intention here,
all my life I've been writing about
that to the line I select the word.

I've been wearing so many years here
important is not the totality of spots
but what is not a coat, but a cross
I carry I do not bear the cross - damn it.

I wear a coat for many years.
Long rubbed and not new.
And all my life I write about him,
to him just pick a word.

I wear so many years that you,
my close, in a joint torso
do not see where whose features:
my coat ... - our image has worn off.

Our image has merged. So many years
I wear that I only remember about that:
that there are no two buttons here,
that the pocket is empty, that the gate is raised.

Coat, hallway, repeat.
I'll put it on my shoulders.
And in the mirrors - one coat.
I have nothing more to reflect.
 
In a raised collar
no longer visible chin.
I have become a complete nobody.
This image is written in more detail,

than mine. Than mine. Not me - coat
slam the door, presses the button.
Coat will go elevator
catch a taxi at the bus stop.

Coat will enter the shy hall.
And right in the center of the restaurant
the coat will start easy
unbuttoning ... What a drama!

Hold on ... stand ... what a drama ..
Why is the plan stubborn ?!
What is in a coat ?! Well wool, well drape ...
What dramas can be here ?!

Coat freezes on the bridge?
And quoting Shakespeare?
Then will the coat come up on the chair?
Coat hangs on the back?

And what is the drama in a coat?
What did the mole eat? Elbow erased?
And the drama of the coat is only
that the collar is already - unbuttoned.

Let, not taken a tragic tone,
let not be crucified under the sleeves,
but the coat has its whole fate
that this fate is fatal.

The coat will harden without breathing.
Coats still slow down a little.
Awkward take off his hat. Scarf?
Only seven buttons left.

Only seven buttons and a scarf ...
Coat keeps some print?
What's next up there? Soul? Soul?!
Soul coat? Yes, you are laughing!

The coat will take itself. Coat
will take itself and remove.
And under the coat, there - who? No one.
And this sound is more accurate than the name.

And this is why the coat
wore all his life No one else again.
No one. No one. No one. No one.
And this is the grandest Word.

No one. And dropped the coat.
No one. And the plan is stubborn.
No one. No one. No one. No one.
And who goes? No one. In that - the drama.

In that lemma, theorem, current,
Gimlet law Niktoli.
And who opened it? No one?
No one, you guessed it.

And how will no one end?
Nothing? Nothing. Again you are to the point.
No one. No one ... And then what?
Will Niktochka be born to them?

Not. No one else.
No one with anyone. And no.
NO ONE ANYONE.
We have been exploring this essence all our lives.

The names are stuck. Then
faded faces. Here is the lemma:
Hanging on coat hangers
in a drawn and drawn universe.

2012

А знаете ли вы, что "Хорошо быть девочкой в розовом пальто..." написал я? - Блог Валерия Авдерина

Пол-России знает это моё стихотворение. Забил первую строчку в Яндекс – вывалилось 2 миллиона страниц. Вот, собственно, само стихотворение:

Хорошо быть девочкой в розовом пальто!

 Можно и в зелёненьком, но уже не то.

 Хорошо быть девушкой в норковом манто!

 Можно и не девушкой, но уже не то…

 Хорошо французом быть! Жаком Ив Кусто.

 Можно молдаванином, но уже не то!

 Хорошо по городу мчаться на авто!

 Можно и в автобусе, но уже не то…

 Славно выпить водочки, граммов, этак, сто!

 Можно минералочки, но уже не то.

 Славно выйти вечером – глянуть, где и что.

 Можно и посуду мыть, но уже не то.

 Хорошо омаров есть, запивать Шато.

 Можно пиво с воблою, но уже не то.

 Стать бы знаменитою, как Бриджит Бардо.

 Можно как Крачковская, но уже не то.

 Хорошо жонглером быть в цирке шапито!

 Можно и уборщицей, но уже не то…

 Хорошо бы ОТПУСК взять, этак, дней на сто.

 Можно и УВОЛИТЬСЯ… – но уже не то…

А теперь шутки в сторону. Естественно, это не моё стихотворение. Но при 2 миллионах страниц в Яндексе выяснить, кто же автор, я так и не смог. Причём, я прекрасно помню, как это стихотворение было впервые прочитано в телепередаче, которую смотрели тогда десятки миллионов людей. Только автора не помню. Передача называлась «Вокруг смеха». Популярна была необыкновенно. Целых 12 лет – с 1978 по 1990.

Вёл её поэт-пародист Александр Иванов. Скорее всего, он и написал эту пародию. Но среди его стихов в Инете я её найти не смог. И на кого эта пародия – тоже не сумел выяснить. Хотя, опять же, прообраз однозначно принадлежит какому-то тоже очень известному в те годы автору.

Вот так. Существует Инет с его колоссальными возможностями и архивами, существует 2 миллиона страниц с отсылами к известному десяткам миллионов человек стиху. Живёт на десятках тысяч блогов и сайтов само стихотворение, написанное где-то четверть века назад и прочитанное во много раз повторенной на всю страну телепередаче. А вот кто автор – все забыли. На некоторых сайтах пародия значится как народное творчество. А на одном – авторство, не моргнув глазом, приписала себе какая-то тётка. Но я прекрасно помню, что в передаче её читал именно мужик. Вспомнить бы только, кто именно...

Если дело и дальше так пойдёт, то лет через 20, объявляя номер в Большом театре, конферансье скажет: романс «Я помню чудное мгновенье…» -- музыка и слова народные. Потому что даже в Инете все успеют забыть, что слова написал некто Пушкин, а музыку – какой-то Глинка.


«Хороша страна Россия! Здесь пасётся конь в пальто...» / ABBYY Lingvo Live

Хороша страна Россия!

Здесь пасётся конь в пальто.

Здесь родился, жил и умер

Знаменитый дед Пихто.

Через пень растёт колода,

Оберег у всех – авось,

Ну, а хуже, чем татарин,

Ясно всем - незваный гость!

Бережёт тут рубль копейка,

Голь на выдумки хитра,

Пьяным- море по колено

И нет худа без добра!

Здесь семь пятниц на неделе

И не в бровь тут всё, а в глаз,

Ну, а тот, кто мягко стелет

Точно будет жёстко спать!

Здесь всё ёжику понятно

Знает хрен, как дальше жить,

За ночь тут неоднократно

Жаба может задушить!

Здесь не волк у нас работа,

За семь бед — один ответ.

Здесь икота на Федота

И за морем счастья нет.

Здесь с времён царя Гороха

Не гонял телят Макар,

Здесь не собирают крохи,

Коль спешат как на пожар.

Здесь жужжала Бляха-Муха

И мурлыкал Ёшкин кот.

У старухи и в проруху

Видит око – зуб неймёт!

За Кудыкиной горою

Не видать ни зги порой.

Буря мглою небо кроет -

Лучше ссоры мир худой.

Здесь у нас закон - что дышло,

Обух не сломает плеть!

Чтоб в глуши чего не вышло,

Прокурор в тайге - медведь!

Нам бы всё и на халяву!

Бог не выдаст, хряк не съест!

Кто сильнее, - те и правы,

Рыбку ль съесть, иль на кол сесть!

Здесь молчанье - знак согласья.

Меньше знаешь - крепче спишь!

Наше счастье - дождь с ненастьем

Тут на всех не угодишь.

Здесь нашла коса на камень

Здесь, что сеешь - то и жнёшь,

Что мы тут понаписали -

Без бутылки не поймёшь!

Всё нам - разлюли малина,

На горе не свистнет рак,

Ни в лондОнах, ни в берлинах,

Не понять им нас никак!

Нету худа без добра, кто-то в лес, кто по дрова,

первый блин все время комом, каждый тут не лыком шит.

Стелят, как всегда, солому коль падение грозит.

Пальто - Артур Новачевски | Новая Надпись

Почему я пишу стихи и почему так, а не иначе?

Вы не можете придумать или "задать" себе стихотворение. Однако, когда она появляется - об этом надо судить. Стихотворение не должно быть ребусом или просто техническим упражнением. Он должен был столкнуться с моими более ранними стихами. Открывает ли он или открывает область, с которой я раньше не имел дела? Не дублирует ли оно ранее выученные приемы, не блестит ли оно отраженным светом предыдущих произведений, не является ли оно только копированием, дублированием? Нужна ли она для моего поэтического мира или, наоборот, избыточна, ничего нового не несет? Он не раздулся? Не звучит ли это фальшивой ноткой пафоса? Разве это не только ироничный голос «человека из подполья»? Можно ли его заменить — эссе, колонкой, любым жанром, обязательно ли это быть стихотворением, или оно может умереть как стихотворение, без сожаления и жалобы?

Это очень важные решения, которым должен подвергаться каждый текст.

Адресат - очередное испытание, которое должен пройти каждый "кусочек" моего. У каждого стихотворения есть адресат - и я думаю, что даже два: первый - непосвященный, "рядовой" читатель, второй - посвященный читатель, "эрудит".

Первый читает стихотворение в основном через призму переживаний, содержащихся в тексте, а также затронутой в нем темы. Это обыватель с определенной литературной и лингвистической чувствительностью. Второй начитан, компетентен, может проследить интертекстуальные отсылки в моем тексте и распознать ресурсы традиции, которыми я пользуюсь.

Я не знаю, кто для меня сегодня обыватель. Раньше я считал его представителем своего поколения. О ком-то, кто созрел в том же мире, что и я, кто еще не нашел литературы, которая выражала бы его мир. Почему в таком молодом человеке такое чувство ностальгии, почему такое раннее и интенсивное возвращение в детство? - Я слышал. Спустя годы я могу объяснить. Я всегда был отчужденным, и выход во взрослый мир, когда мои сверстники начинали подниматься по карьерной лестнице или были вынуждены уехать работать в Ирландию, еще больше усиливал это отчуждение.Потому что в то время я занимался непрактичными вещами, интенсивным чтением, магистерской, а затем и докторской диссертацией. Мир детства, а затем студенческой-послестуденческой юности был единственным миром, через который я могла чувствовать связь со сверстниками. Сегодня оно безвозвратно утеряно. Хотя у меня есть несколько неочевидных дружеских отношений, которые могут стать предметом отдельных романов, поколение обывателей перестало для меня существовать.

"Эрудит" - критик/писатель/литературовед - имеет множество воплощений.Но беды с ним не меньше, чем с Everyman. В молодости я думал, что это просто человек с устоявшейся литературной культурой. Только со временем выяснилось, что литературная культура не избавляет от недостатков личности, которые есть у каждого из нас. Например, коллективное поведение и профессиональные жаргоны - методики литературоведческих исследований - являются дефицитом, так как многое освещают, часто уводят в глубины литератур и течений, но не приближают нас к отдельному стихотворению. Ведь с их помощью можно (успешно) интерпретировать средние, лингвистически глухие тексты.Но нельзя сказать, чем стих А выдающийся, он пронизывает наше воображение насквозь и через уши, а стих Б - это просто набор мыслей, разбитых на строки. Профессиональный язык литературоведа часто является языком глухоты, отсутствия обаяния и щегольства. Я не верю, что, имея дело с ним чаще, чем с языком выдающихся произведений, можно сохранить неиспорченный слух. Этот язык также позволяет искать в прочитанных текстах готовые конструкции и задания.Поэтому литературовед часто последним признает значимость новых явлений.

Критик, будучи гибридом академика и участника литературной жизни, кажется более практичным, но слишком захваченным суетой проходящих через его руки сотен томов, чтобы поставить обоснованный диагноз. Не место и публикации критических литературных текстов - с одной стороны академия их отобрала, принципиально исключив такие достижения из сферы своих интересов и заставив их кропотливо забивать, а с другой СМИ - ограничив количество символов и лишение свободы свободно писать о том, что считается хорошим и важным с точки зрения письма, и налагает на это экологические или издательские ограничения.

Коллега по перу, как правило, хуже всего читает - часто его университетом были поэтические конкурсы, клокочущее болото литературной жизни, улавливание тенденций, копирование, попытка подстроиться под них, беготня у влиятельного издателя или присяжного заседателя. Чаще всего они — за исключением нескольких личностей, отклоняющихся от этого шаблона — просто конкуренты. Ждет наших спотыканий, считая, что мы воруем его жизненную энергию.

Над всеми ними висит призрак польских взглядов и ярлыков.Болезнь партийности поражает как тех, кто считает главу крупной партии государственным деятелем, так и тех, кто видит в его политическом противнике спасителя своей родины. Готовность использовать персонажей и стихи в этом конфликте, который мобилизует социальные эмоции, ошеломляет, потому что это позволяет вам украсть немного внимания и поставить вас и ваших на карту. Но с художественной точки зрения это никуда не ведет. Так что с годами я потерял веру в то, что литературной культуры достаточно для бескорыстного чтения.

Два упомянутых адресата, обыватель и эрудит, необходимы для распознавания разных уровней поэмы.И все же я пишу все больше и больше ни для кого. Ибо стихи оцениваются не только этими двумя, но и третьим лицом. Кто третий приходит ко мне в неожиданных ситуациях? Что я не могу запрограммировать, предугадать, что необходимо для исполнения стихотворения в прочтении, что принесет с его прочтением то, чего я не ожидал? Это эмоция, более глубокое запутывание в теме, расстановка акцента в другом месте, извлечение неизвестного текста из текста? Я не знаю. Но его реакция не может быть равнодушной — безразличие — это черта поэмы.Так что ему приходится приносить либо тепло, либо холод.

Чарльз Буковски написал:

Если он сам не вырвется из тебя
несмотря ни на что,
не делай этого
пока оно самовольно не выйдет из твоего сердца, разума, рта
и кишки, не делайте этого. [...]
когда действительно придет время для
и если вы были избраны,
он получит
то же самое и будет сделано с этого момента
пока ты или оно не умрешь в
ты.

по-другому нельзя.

И он прав. Нет.

*

Стихотворение рождается из опыта или фраз, запутавшихся «из ниоткуда». Поэзия «из ниоткуда» и «неизвестно куда» уходит — и неизвестно зачем. Это избыток красоты, иногда это некрасиво, это избыток, но он никогда не должен быть просто эстетизацией переживаний. Опыт не эстетичен. Когда они позируют, они теряют свою подлинность. Переживания еще не создают поэта — все умирают, все переживают течение времени, различные эмоциональные состояния, к счастью, не все болеют раком, но все — конечно — умрут.

В заявлении Стахуры о том, что все люди поэты, есть опасность. Потому что невозможно жить в мире, состоящем только из «поэтов». Такой мир мучает нас чужими неврозами, чужими истериками и депрессиями. Такой мир не имеет центра, это полифония эгоцентризма. Каждый пытается придать своей банальной судьбе, своим безудержным самовлюбленным и невротическим амбициям художественную ценность. Сколько людей, желая возвысить свои переживания, представить их миру, воруют.Они воруют чужие слова, фразы и жесты, чтобы играть роль своих кумиров. Они воруют чужие пальто. Например, кто-то первым прогулялся по Польше в новом Ashberry. Вслед за ним и другие, более молодые, тоже начинают покупать копии Ашбери. Слегка небрежный, на воздушной подкладке, Ashberry становится хитом сезона, даже последние канцтовары надевают эти пальто, не зная, как их носить и с какой обувью. В другой сезон другой бренд хорошо продается на фестивалях, конкурсах и в университетах.И так было много лет. Одно можно сказать наверняка - не у всех нас есть пальто со своей фамилией. Пальто меньше, чем хозяев. Один раз удалось надеть и снять пальто Конрада. Сегодня все начинается и заканчивается в одно мгновение: «У нас нет твоего пальто, что ты с нами сделаешь?»

Можно конечно продолжать публиковать стихи. Но стоит ли?

(июнь 2018 г.)

.90 000 одетых в пальто - стихотворение Рымованы

Еще стихи по теме: Любовь

" предыдущий следующий "

идет по улицам в сером плаще в шапке
на голове под ним вид спрятано в
бесцельно ходит по полевым лужам
обходит людей молящихся вверх
наслаждаюсь бесплатными шторами на окнах
газовый чайник горячий
лучи солнца с пятнами облаков на небо
цветущие цветы видеть - маломерит жеребенок
столько красоты вокруг него, но он не хватает только одного
и идет дальше в сером плаще одетый
человек - несчастно влюбленный

Добавлено: 04.03.2005 23:47:38

Эта строка была прочитана 695 90 019 раз

Подано голосов: 90 018 7 90 019

Для голосования авторизуйтесь на сайте

" предыдущий следующий " Добавьте свое стихотворение
Известные линии

подробнее »
Авторы сверху
казап
Ола
Белла Ягодка
Анна
АМОР1988
Марципани

подробнее » .90,000 Человек, который пишет стихи... - к столетию со дня рождения Тадеуша Ружевича - Поэты онлайн

Человек, который пишет стихи...

В этом году мы отмечаем 100-летие со дня рождения Тадеуша Ружевича – поэта, драматурга, прозаика, сценариста и публициста. Соображения о роли и состоянии современного поэта были постоянным мотивом в его творчестве.
-
В старину говорили, что поэт – это поп и шут (…), я 70 лет пишу стихи… и не знаю, кто поэт… но знаю, что я' м не священник и не шут.Я мужчина, человек, который пишет стихи
- заявление Тадеуша Ружевича в Страсбурге, когда в 2008 году он получил премию Европейской литературы .
-
Кажется, это правильный взгляд на работу автора файла .
-
С этой точки зрения мы впервые видим человека, пережившего военную травму. И именно этот опыт определил всю его работу. Еще одна картина — проницательный наблюдатель, пытающийся понять современную действительность и приручить ее через юмор, иронию, иногда сарказм и ярость.И третья тема - состояние поэта в современном мире, поэтому многие работы посвящены процессу создания стихов.
-
Изуродованные войной
-
В лучшие годы мы пострадали хуже всех - сказал поэт в одном из интервью.
Я почувствовал, что что-то навсегда закончилось для меня и для человечества. То, что не спасла ни религия, ни наука, ни искусство...
-
Он никогда не забывал того, что пережил во время войны.И он будет к ней возвращаться, как в стихах, так и в драмах и прозе. Шокирующие образы разрушительной войны в психике молодого человека можно найти в первых томах стихов - Непокой, Червоны глицка, Пять стихотворений, Простая и Открытая поэма. Достаточно вспомнить такие произведения, как Выживший ( Мне двадцать четыре года / выжил / привел на бойню ), Плач ( Мне двадцать лет / Я убийца /, Оставь нас (Жить как люди / забыть о нас / мы завидовали / растениям и камням / мы завидовали собакам» ).
-
И драматическая исповедь лирического субъекта:
-
Я ищу учителя и мастера
пусть зрение, слух и речь мои,
вновь назовут вещи и понятия
пусть свет от тьмы отделится.
Плач
-
Ружевич осознавал, что то, что произошло в его поколении, не может быть описано существующими поэтическими средствами. Он искал новую форму выражения, новый язык.
Я создал собственную вариацию поэмы, известную как поэма Ружевича.Для него характерна экономия слов, лаконичность, использование просторечных выражений, снятие высказываний со стилистических и литературных прикрас. По словам поэта, правда важнее красоты. Он пишет о войне без пафоса, изуродованным, непоэтичным языком.
-
Его стихи также имеют особую структуру, основанную на коротких бесцветных строках. Важную роль играет молчание, признаком которого в стихотворении является внезапная пауза, место для эмоций. Как и в случае с норвидом. Этот стиль выражения был определен как «поэтика сжатого горла».
-
Я признаю, что такой способ изображения и описания реальности импонирует моему воображению. На мой взгляд, Ружевич лучше всего передал трагедию поколения Колумба.
-
Свидетель нашего времени
-
Слова заменяют реальную жизнь. Тени, которые говорят по телевизору, занимают место реальных людей. Мир теряет свою внутреннюю часть во внешнем мире явлений («В пути»).
-
Ружевича называют барометром нашего времени. Поэт смотрит на мир внимательно, иногда с ироничной улыбкой, иногда с сарказмом, но и с юмором.Его раздражает банальная бездарность, бессмысленная болтливость и пустословие.
-
Слова обесценились: израсходовано / пережёвано как жевательная резинка / молодыми красивыми губами / превратилось в белое / пузырь / воздушный шарик / ослаблено политиками / использовалось для отбеливания
зубов / для полоскания рта / рот (Слова). (...) Преобразования
В любом Конраде
-
Любой обозреватель
В любом моралистом
-
I Слушайте
.
но это только начало
-
В его поэзии есть знаменательный мотив НИЧТО:
-
Ничего не грядет
ничего в волшебном плаще
Проспера
ничего с улиц и ртов
с кафедр и башен
ничего из динамиков
ничего не говорит
ни о чем (...)
-
Это фрагмент стихотворения Ничто в пальто Проспера 1963 года.Таинственное НИЧТО будет присутствовать во многих более поздних работах только для того, чтобы появиться в виде пряжки в коллекции Мать уходит 1999 (награда Nike 2000), где Ружевич утверждает, что было НИЧТО.
-
В последних опубликованных сборниках стихов появляется тема быстротечности. Вот цитата из поэмы Regression in die ursuppe, из тома серая зона , 2002:
-
наконец пришла и я
в мир 1921 и вдруг…
апсик! Стар я очки забыл...
-
Есть и немой, смирившийся с течением времени:
-
Вторник 23 апреля
113 день года 2002
-
today
I have a day off
I listen to it raining
I read poems
by Staff and Tuwim
(...)
I listen to rain
so little is needed
a man
to happiness
luxury,
April 2002 - July 2003
-
Poet and poetry
I am a poetry seeker / since 1938 (Credo)
-
Как обычно у Ружевича, и в этом вопросе нет ничего однозначного.Он верил в поэзию и в то же время не верил. Он написал: Poeta непременно кому-то / Слушайте голос поэта в Słyszycie Иногда висит / На одном волосе висит / Сегодня итальянский голос поэта (итальянский для поэта), но также: Уже несколько лет / процесс умирания поэзии ускоряется (С некоторых пор). Он утверждал: Поэт тот, кто стихи пишет / и тот, кто не пишет стихи (Кто поэт), что ты еще можешь писать стихи / много лет / ты тоже умеешь / другие вещи ( Вы можете).
И объяснил: Моя цель не писать стихи. Я реагирую на мир, пишу их. Моя цель не в том, чтобы доставлять удовольствие или играть.
Линия Вес фото важна в этом контексте. Кто-то «сверху» снял с поэтов бремя, приказал им играть, освободил от ответственности. И правда - "современная поэзия - это борьба за дыхание" и веха в поисках ценностей.
-
Большинство поэтов заканчивают работу над стихотворением публикацией.Другое дело с Ружевичем. Одно произведение может иметь несколько версий. Стихотворение — живой организм, оно меняется и развивается, потому что путь, которым прорывается слово, долог.
-
Конкретным изложением размышлений Ружевича о процессе письма является стихотворение профессия: писатель , которое открывает одну из его последних книг то и это из 2012 года
-

я вижу и описываю это
это эпос
роман рассказ
-
я чувствую и описываю
это поэзия
поэзия
-
я думаю и описываю
это философия
"дидактическая" поэзия
-
я чувствую я вижу я думаю
и я должен описать это
это вдохновение
-
чтение переписывание
исправление и чтение
тишина и ярость
чтение
это "работа"
писателя, поэта и
писателя,
-
И эти разорванные впечатления мои , выборочно обозначая мотивы в поэзии Ружевича, завершится ссылкой на стихотворение Такой Мастер:
-
(...)
старый поэт
пытаясь вспомнить 0 c о должен был остаться
вещей мира сего
-
поэзия и любовь
а может поэзия и добро
беззубые жует слова
902 902 9013 добро наверное?
а может милость?
-
Тадеуш Ружевич родился 9 октября 1921 года в Радомско, умер 24 апреля 2014 года во Вроцлаве.Он был похоронен рядом с храмом Ван в Карпаче. По его воле панихиду провели католический священник и пастор-евангелист.
-
фото pl.wikipedia.org
-
источники:
1. Древновски Тадеуш, Борьба за дыхание. О творчестве Тадеуша Ружевича, Wydawnictwo Artystyczne i Filmowe, Варшава, 1990 – www.wroclaw.pl
2. Малгожата Барановска, Искусство – нить в лабиринте. Поэзия Тадеуша Ружевича - culture.pl

Боженна Кшесак-Муха
Редакция Poets в сети

Смотрите также

.

Институт книги 9000 1

По случаю Национального дня памяти о проклятых воинах Министерством национальной обороны (Военный центр гражданского просвещения) была опубликована интересная подборка стихов, посвященных Нерушимой мантии Славы, отобранная и отредактированная Мариушем Солецким. . Это необычная антология на нашем рынке. Не только потому, что в нем собраны произведения, посвященные героям подполья независимости 1944–1967 годов. Сама тема в последние несколько лет пережила взрыв интереса не только чисто исторического, но и культурного, и даже поп-культурного.Не является исключением и создание антологий, посвященных весьма специфическим темам – их предостаточно, хотя надо признать, что это первая попытка представить широкой публике произведения, посвященные именно этому аспекту польского мартиролога. Меня особенно заинтересовали две идеи в концепции Солецкого. Во-первых, как видно из самого названия, представленное предложение представляет собой апологетическую антологию - форму, почти не встречающуюся в современных изданиях. Во введении Солецкий пишет: «Стихи, собранные в представляемой вам антологии, задуманы автором как плащ славы, прикрывающий фигуры Проклятых солдат, обезображенные провластной поэзией».Вопреки видимости, в данном случае эта крайне рискованная идея «обороняется». В первую очередь потому, что это как-то идеологически оправдывает исключение из тома стихов, написанных в 1940-х и 1950-х годах прошлого века, часто прекрасными польскими поэтами, плевавшими и дискредитировавшими «Проклятых солдат» на явной вечеринке или в целях безопасности. Сам редактор тома среди таких авторов упоминает Бжехву, Яструна, Броневского, Галчинского и Шимборскую. Хочу добавить, что это далеко не полный список, хотя все равно шокирует.Проблема в том, что, как это ни парадоксально, наша антология не только становится более однородной в этом отношении, что важно в данном случае и о чем я позволю себе написать еще несколько слов, но прежде всего этот своеобразный жест презрения, «молчание подлости» становится — вероятно, не совсем в соответствии с замыслом редактора — жестом милосердия. Скажем прямо, эти отсутствующие стихи наших выдающихся авторов — по большей части заезженная чепуха, написанная без вдохновения, своего рода рабство, отданное Чудовищу в обмен на возможность заниматься настоящей литературой в относительном спокойствии и достатке.Это редакционное решение, как я уже упоминал, делает Плащ Славы немного более сплоченным. Это важно, потому что сделанный здесь выбор может поставить серьезный вопрос о смысле компиляции произведений такого разного происхождения и качества. Другими словами, вторая — и самая важная — идея автора антологии сводится к сопоставлению произведений признанных авторов, проще говоря, классиков польской поэзии ХХ века, таких как Вежинский или Герберт , выдающихся современных поэтов, таких как Пшемыслав Дакович или Войцех Венцель, со стихами самих проклятых солдат и их детей и с песнями, совершенно разными по жанру, такими как оригинальные тексты тюрем или современные песни, например.Лех Маковецкий. Многие, вероятно, откажутся от такого выбора. Нельзя скрыть, что в итоге, кроме превосходных и эпатажных текстов, мы имеем дело с корявыми, часто эклектичными, формально XIX века сочинениями, величайшим достоинством которых является достоверность авторского опыта или исходная ценность тюремные тексты той эпохи. Здесь не место для обсуждения отдельных стихотворений, поэтому укажу только два, помимо известных и монументальных по теме «Волков» Герберта и «За решение Армии Крайовой» Вежиньского, произведений, на мой взгляд, наиболее самый выдающийся в рассматриваемой подборке.Речь идет о глубоко трогательном баптистерии Войцеха Венцеля и плотине. Треноды с потолка Пшемыслава Даковича. Автор «De Profundis» дает нам, прежде всего, прекрасно структурированный, глубоко продуманный текст, подкрепленный скупо дозированными стилизациями и включениями, стержнем и одновременно решением которого является феноменальная метафора мокрого канцлера как баптистерий, место крещения. Крещение, а значит, не только сакральное пространство, но прежде всего уровни искупления и возрождения, перехода к новой и лучшей жизни.В свою очередь, Дакович в Запоре... оказывается прекрасным стилистом, и в то же время мастерски сочетает чудовищную тематику с перенятой идеей нежной народной песни о любви. Музыкальность текста и возникающие в нем изображения мелких, банальных элементов бытовой суеты дают прекрасный эффект, подчеркивая нереальность придворного убийства и, в замысле позорного, безымянного захоронения в мокрой долине реки Лончки. , с героизмом легендарного АК. Эта «погоня за смертью, зовущая смерть», словно приглашающая на светлый танец под луной, этот «маленький шрам на потолке», эта «маленькая щель» соседствует с, казалось бы, незначительной «дырочкой в ​​затылке». леденит кровь в жилах и никого не оставляет равнодушным.Так стоит ли тянуться за всей Мантией славы? Определенно да! Для меня вышеупомянутая процедура сопоставления великой поэзии, вдохновленной героизмом Проклятых Солдат, с подлинными голосами жертв и их детей дает глубоко трогательный эффект. Смысл этой процедуры в том, чтобы показать реальную тяжесть вещей, ужас изображаемого мира, который хоть и буквально преобразился, но не является - к сожалению! - всего лишь плод воображения поэтов. Это переживание, которое остается после прочтения Плаща Славы, также является прекрасным оправданием его апологетического характера и той серьезности и даже пафоса, которые там часто появляются.Это не неряшливый стон «маленьких сломленных душ с великой жалостью к себе», как выражается Герберт, а крик поколения, с которым обращаются как можно более ужасно, голос, часто неуклюжий, но сильный, голос тех, кто которые «не из жалости воздвигнуты хотя бы над могилой креста» и глубоко трогательного плача их преемников. К ним стоит прислушаться.

Лукаш Михальски

.

Wula Memu - стихи в переводе Павла Крупки 9000 1 Фото из архива автора


Сумерки I

Поэт повесил свое сердце на восковые губы
, словно свечу, сотканную из серебра
.
Воспоминания разрывают остатки тишины
которая кричит и пронзает виски.
Как возродить ночную красоту
в нотах флейты
или на пути поэтической заботы?
Поэту нет пристанища
на лестнице забвения.
Не стареет с течением времени
и не любит карандашные войска.
Он только напивается и становится переплетением корней
в серых стенах,
когда кровь его демонов внезапно высыхает.
Разлагается в гнилой кувшин ветра,
пишет
стиха и иногда поет в мантии тумана.
Слышал его бродячую юность
и он поет.
Конца сохранения нет.


Сумерки II

Держи меня...
ступенька прогнила...
сопло опускается медленно.
Моя сиреневая шубка состарилась и выцвела на свету.
Ваш персонаж
бледнеет в самосожжении.
Обними меня...
листья, испачканные урну
рассказами о снах.
Жизнь измеряется дебиторской задолженностью в глиняных сосудах.
Обними меня…
Концерт начинается.


Сумерки III

Как личинка в коконе
Ты застрял.
Этот бесплодный источник
прошел дорогой, как питательный суррогат
, к августовскому умножению.
Холмы тумана свободны.


О Сумерки IV

И тогда он выбрал путь маскировки.
известных следа,
дыхания, пахнущих фальшивыми благовониями.
Он написал на стенах
мраморных слова,
на нечитаемых языках
, и пробился сквозь недоступные щели.
Вот как он пишет историю по своим меркам.


О
Сумерки В

Вот так бури формируют мои глаза...
На черепице кувшинки.
Из прессованного молодого вина.

Перевод Павла Крупки

Вула Мему родом из горного городка Калаврита на Пелопоннесе, известного мученической смертью своих жителей во время нацистской оккупации.По профессии он кинорежиссер. Его работы включают художественные фильмы, документальные фильмы и музыкальные постановки. Она популярный и уважаемый комментатор и тележурналист. В литературе он занимается в основном поэзией. Это первая публикация ее работ в Польше.

Рекламное объявление .

По смерти хожу как в пальто - о поэтах Варшавского восстания - Хроника недели

Немцы начали обстрел Старого города снарядами самого большого калибра, 60 см в диаметре. Тяжелые минометы и минометы также были разрушительны. Они сносили целые дома столицы. Варшавские повстанцы в этот день отразили также сильные атаки противника на улице Закрочимской и, в частности, на на баррикадах у Замковой площади. Поляки истекали кровью. Среди павших были двое друзей-поэтов: Леон Здислав Стройньский и Тадеуш Гайцы, связанные с Замойским краем.

Оба погибли во взорванном немцами доходном доме по ул. Прохождение. 4 августа 1944 года Кшиштоф Камиль Бачиньский погиб во время повстанческих боев во дворце Бланка. В Варшаве военного времени погибли и другие молодые поэты поколения Колумба: Юлиуш Кшижевский (он был застрелен немецким снайпером 26 августа 1944 г.), Анджей Тшебинский (убит в уличной казни 12 ноября 1943 г.) и Wacław Bojarski (расстрелян немецким полицейским, погиб 5 июня 1943 г.).

Это были невосполнимые потери не только для польской литературы.

Предчувствие

"Очертания существ, которыми я мог бы быть, но больше не буду, молчат, как разбросанные игрушки, вдруг покинутые ребенком. Смерть со мной и во мне. Я хожу в ней, как в пальто, великом для меня (...)», - писал Леон Здислав Стройньский осенью 1943 года в написанном в прозе стихотворении под названием «О смерти». «Непрозрачный запах мыла и космоса прилипал к уходам моих любимых, когда они отделялись от существования, как большие куски штукатурки (...). Я уже перестал кидаться на решетку, просто чешу затылок и хожу кругами."

Похоже, что Леон Здислав Стройньский в то время «предчувствовал» смерть. В реалиях войны это, наверное, не было чем-то особенным.

"Смерть неясная - там - сверкает в глазах, тянется и сжимается. Как туча мрака катится по приплюснутому и низкому небу - то стройная, вдруг романтичная героиня та, что топчет глаза кончиками своих блестящих французских каблуков (...)" - писал далее в своем стихотворении Стройский. "Зеркальное чувство отсутствия меня лопается с треском (...)".

Леон Здислав Стройньский родился 29 ноября 1921 года в Варшаве. Когда ему было пять лет, он с семьей переехал в Звежинец, а затем в Замосць. Его отец Юзеф Стройньский был юристом и в то время он занял прибыльную должность юрисконсульта с ординатой , Маурицием Замойским .

В 1934-1939 годах Леон Здислав учился в гимназии в Замосце, а затем в лицее им.Ян Замойский. Именно тогда он начал писать стихи. В 1936 году он принял участие в поэтическом конкурсе, организованном Ассоциацией библиофилов в Замосце (под патронажем Болеслава Лесьмяна ). За стихотворение под названием «Комины» тогда были удостоены второй премии. Стройньский также был одним из редакторов школьного журнала «Наше завтра».

Подробнее читайте в свежем и электронном выпуске «Хроники недели»

.

Ничего после Ружевича | Tygodnik Powszechny

Поэт на девяносто

Больше всего мне нравится этот роскошный том в твердом переплете, который должен был быть позолоченным, но получился благороднее, потому что выглядит как бронзовый. Мне нравится эта книга своим названием. «Тревога» пережила полвека: «Подборка стихов 1944–1994 годов». Пятидесятница, прославленная самим автором, который заменил автобиографию, запланированную им на «годы» — как «слишком легкую», — на этот самостоятельный «подбор стихов». Я держу "Тревогу" под рукой.Как Hand-werk, свидетельство мышления, которое Хайдеггер называл «самой простой и, следовательно, самой трудной работой». И в то же время как свидетельство поэзии, которую Целан не хотел отличать от ремесла, ибо: «Только настоящие руки пишут настоящие стихи. Я не вижу, — добавил он прямо, — никакой принципиальной разницы между рукопожатием и поэзией».

Пауль Целан уже много лет является верным спутником поэтических странствий Ружевича «по садам, помойкам, храмам, кладбищам - по дорогам и пустыне» его рукоделия.Оба подобны страннику и его тени, обменивающейся по дороге - в трансе? - роли, не закрепленные за ними постоянно. Кто в «Поэтике» 1951 года продиктовал Ружевичу строчку: «Слова разваливаются...»? Кто в поэме менее десяти лет спустя — в поэме, которую можно было бы назвать Entlastung у Целановского — шепнул Поэте горькое предупреждение: «Они забывают / что современная поэзия / есть борьба за дыхание», предупреждение, в котором извращенно необычный момент, сумерки, эхом отдается глухим эхом Augenblick, kairos, когда стихотворение рождается как Atemwende?

Кто сопровождает Ружевича в трудном искусстве тишины и безмолвия? Ведь: "стихотворение / пишется / до тишины".Кто будет говорить с ним и молчать о «тайне изуродованной поэзии» и испуганно смотреть, «как он медленно перестает дышать… стихотворение глухо»? Кто, наконец, цитирует «по памяти» Целана в шокирующей эпитафии 1990 года: «Der Tod ist ein Meister aus Deutschland»?

Кто? Кто здесь Странник? Кто такая Тень?

Эти вопросы, которые можно было бы умножить, не требуют заимствования, их отвратительного изучения влияний и отношений. Они не возражают. Они даже не бегут к так называемому - когда-то - духовному родству или близости (что всегда "по выбору").Нет. Они пытаются проникнуть внутрь, отмечают всего две подсказки.

Во-первых: в немецком есть собственное, самопроизвольное, непереводимое слово для обозначения «поэзии». Дихтунг. Через филологическую лупу можно увидеть отголосок латинского dictare, но можно получить и его «густоту», «сущность» или, если угодно, «квинтэссенцию» со структурой «черного молока» или «больших желтых вшей». "то, что стоит" над нами/в грязном небе".

Кто, — спрошу я, не ожидая ответа, — испытал такое «языковое» сгущение в поэзии второй половины прошлого века, такое смолистое сгущение поэтической жидкости, — кто, как не Целан и Ружевич, Ружевич и Целан? Кто в 20 векедал стихи силу и насилие стихийного творчества - кто, если не Целан и Ружевич? "Меня окружала тишина"... Кто может нарисовать - произвести, сделать, вызвать - стихотворение из тишины, если не...?

Вторая подсказка, особенно неловкая для того, кто пытается писать о стихах, о стихах Ружевича и Целана. И поучать их, жаловаться..., "иметь смысл". Кто не останавливается на чтении и переписывании. Известно, с каким раздражением, а иногда и злобной злобой Целан относился к ученым-переводчикам. Вы знаете, как он ценил толкования! «Читай, — прошептал он, — читай!» он закричал.Мы знаем, как уважает Ружевич ученых и умных «охотников, судей и мучителей»! «Читать»… Как же тогда, — спрашиваю я себя слишком поздно, — избежать этой бедности? Как – писая между стихами Ружевича – избежать компании бредящих «бдительных «моралистов», «трудолюбивых доносчиков, провокаторов», которые, когда пишут, не ведают, что творят, потому что «не ведают, что настоящий поэт всегда спас его поэзия»? Заикаться? Варенье? Заикание? Полагаться на обрывки мыслей? Для недоразвитых и недоразвитых предложений? За полслова и четверть слова? Сосредоточиться на десятичной точке? По пунктуации? Через запятые? Я не знаю.Я иду вброд с видом обреченного человека.

Возьмем одно слово. Слово - хитрое, как говаривал Хайдеггер. Таинственный и тревожный, как сказал бы Ружевич. Нить.

Вокруг этого слова Поэт слагает множество стихов. Они цепляются за Ничто, как мотыльки за свечу.

Нет ничего сложного. Ничего сложного. Ничего не звонит. Ничто тебя не привлекает. Как у автора «Немитычущных»: «Метафизика умерла, / сказал Виткаций, / и ушел из жизни / в ничто».

Ничего? Действительно? Кажется, что это элементарный оксюморон, злонамеренно основанный на нашей грамматике.Язык — слова, слова, вещи, вещи, «слова и вещи» — достигает Ничто? "Темное сияние"? Мутная вода? Нелепое слово "у истока" было? Что-то не буквальное? Поскольку все слова вызывают вещи, даже если вещи являются разными словами. Так как язык по своей «сущности» диалект. Имеет смысл сказать: Ничего нет?

Ведь Ничего - просто "нет". Ба! оно пугает все больше и больше, ибо оно ни есть, ни есть. Кажется, что это за гранью бытия: транс, мета, убер...

За гранью бытия? Вне эссе, вне эйнай, вне сейна? Не обязательно. Возможно - допустим - Ничем не отличается. Кроме чего? Именно: в отличие от Что! В отличие от Нечто: в отличие от Бытия: ens, затем он, Seiendes. Иначе - как хочет наш буквальный и рациональный язык - чем Вещь.

Ничто не отличается от Вещи. Что же такое Ничто? Ну, это просто вопрос. Нет ничего несовместимого ни с Чем, ни с Чем-то. Ничего из этого! Ничего об исключительном присутствии Бытия. И "как-то" так оно и есть... Как само бытие, которое, в конце концов, не есть бытие. И это. И, не будучи самим собой, оно составляет «смысл и причину» всего сущего.

Это краткий урок "от" Хайдеггера, который имеет полное право повторять из Гегеля: "das reine

Sein und das reine Nichts ist dasselbe». Это абсурдное — но не бессмысленное — заявление: «чистое бытие и чистое ничто есть одно и то же» завершает долгую и извилистую историю европейской метафизики. От Платона к Ницше. От «Софиста» к « Sein "унд Zeit".И если кто хочет сказать: нигилизм!, он не понимает... ничего.

А урок Поэта? Тем, кто «пришел посмотреть на поэта», он говорит: «Я ничего не делаю». И поясняет, ломая грамматику: «Я дозрел за пятьдесят лет / до этой трудной задачи / когда я 'ничего не делаю' / НИЧЕГО не делаю».

Аноним в томе "Zielona Rose" говорит: "так долго я придавал / себе форму / форму и подобие / ничего / Я придавал этому лицу / форму и подобие / всего // наконец, царапины / слова размыты / они не удивляются друг другу».Ведь "метафизика закончилась"! Ничего удивительного. Король умер, да здравствует...! Ничего удивительного. Наконец: «ничего не приходит / ничто в волшебном плаще / Проспера / ничего с улиц и уст / с кафедр и башен / ничего из громкоговорителей / ни о чем не говорит / ни о чем // ничто ничего не порождает / ничто ничего не воспитывает / ничто не ждет ни за что / ничего не угрожает / ничего не наказывает / ничего не прощает».

Ergo: ничего нет. Где? Нигде. Везде. Эта пустота повсюду. И прежде всего и прежде всего: между строк ничего нет. Поэтому - "безымянный призываю тишину".Вот почему оно до сих пор - якобы ничего - напоминает нам о том, что "так называемая поэзия" "просачивается из щели/пятнышка".

А если кто-то хочет сказать, что он "ничего из этого не понимает", то он не понимает... ничего.

Мне хочется задать Поэту один вопрос. Так получилось, что это вопрос о... вопросе.

В вышеупомянутом стихотворении из «Барельефа», в стихотворении, посвященном «Памяти Пауля Целана», Ружевич спрашивает: «какой вопрос / поэт задал философу». Чтобы прокомментировать обстоятельства — исторические, истерические и, скажем, доисторические и постисторические — этого поэтического запроса, пришлось бы написать книгу.Эта книга уже написана. На польском.

Короче говоря, речь идет о знаменитой встрече Пауля Целана и Мартина Хайдеггера, которая состоялась 25 июля 1967 года в Тодте-

.

naubergu: «In der Hütte / Целан встретился / Мартина Хайдеггер». Отчетом об этой встрече является стихотворение Целана под названием «Тодтнауберг», которое цитирует Ружевич. В стихотворении дают странные слова "von einer Hoffnung...", из надежды (в надежде?): "Auf eines Denkenden / kommendes / Wort / im Herzen" - "по какому-то Pomyślane / входящее / слово / в сердце ".Эти слова вызвали — и вызывают — лавину, каскад совершенно ненужных слов. Он склонен — слишком часто — обвинять Хайдеггера. Есть о чем поговорить. И напрасно. Вместо этого меткий ответ Гадамера: «Сообщалось, что это стихотворение документирует неудачный ход визита. [...] Стихотворение ничего об этом не знает - и знает лучше».

Так "какой вопрос / поэт задал философу"? Я спрашиваю: должен ли поэт спрашивать? Зачем? Не лучше ли было бы и ему, и нам помолчать? Не больше ли это латинское «безымянное» «молчание»? Есть молчания - кто знает лучше и милостивее, чем Ружевич! - которые ничего не просят.Молчание, которое ничего не говорит. Которые ничего не говорят. Ну после вопроса...

(Я знаю, что когда я задаю Поэту вопрос о [нет] вопросе, я закрываю рот. Потому что я как бы защищаю не-говорение и тем самым — вдали от перформативного противоречия — нарушаю эту рекомендацию неопределенный - как массы Хохмура в Тодтнауберге - грунт).

Я отклоняю заключение. Я прекращаю вопросы. Вместо этого два взгляда.

Среди поздних рассказов Збигнева Герберта есть отчет о его встрече с Целаном.Франкфурт ночью. Многочасовое путешествие двух поэтов по большому спящему городу. Без цели. Без слов. В тишине.

Первая встреча почтенного Поэта с первой и последней, а потому и единственной Дамой польской философии. Беседа Тадеуша Ружевича и Барбары Скарги в Констанцине под Варшавой. Оба говорят мягко, выразительно, задумчиво. Они не повышают голоса. Они ценят слова. Они серьезно улыбаются. Или будут игриво хихикать, как мальчик 1921 года и девочка 1919. Довоенные. Послевоенный. Они будут молчать - оба знают, что "говоря, мы теряем достоинство / и серьезность животных / вносим беспорядок / между вещами и словами".

Много бы отдал, чтобы послушать, что говорят и о чем молчат. Спрятался где-то за живой изгородью, замаскированный под лягушку или ежа. Однако я сдерживаю свое любопытство и любопытство. Я не спрашиваю. Я не думаю. Оставить все как есть.

90 067 строк, извлеченных снизу 90 068

молчат

рассыпаются

как пыль

танцы в лучах солнца

который попал в пустой

интерьер

храм

Цезарь Водзинский (род.1959) — философ, переводчик и эссеист. Недавно он опубликовал "Кайрос. Конференция Тодтнаубергу. Целан - Хайдеггер" (2010). Сокращения в приведенном выше проекте взяты из редакции «ТП».

.

Смотрите также